Его часто суровые черты лица смягчаются, глаза тают, как шоколад на горячей плите. — Я люблю тебя. Больше жизни. И я потрачу остаток своих сил, показывая тебе, что ты всегда будешь для меня номером один.

Он целует меня, и я теряюсь в тепле его объятий, силе его любви, силе его поддержки.

Несколько месяцев назад я пошла к алтарю и вышла замуж за мужчину, о любви к которому молилась, но никогда по-настоящему не думала, что это произойдет. Мужчина, который сказал мне, что не способен любить. Мужчина, у которого вырвали сердце, когда его мать покончила с собой. Мужчина, который думал, что его недостаточно, хотя на самом деле он — это все.

Мое все.

И теперь я знаю, что я для него тоже все.

Николас

Последние четыре недели с тех пор, как Викторию выписали из больницы, были сплошными американскими горками эмоций, которые я не привык позволять себе испытывать. Это была отличная поездка, это точно.

Несколько дней назад я встретился с Филиппом и Лаурой, и мы прояснили ситуацию. Я все еще думаю, что они слишком благоволят Элизабет, но опять же, я предвзят. Виктория — это все для меня, мое сердце, моя душа, смысл моей жизни.

Что касается ее сестры, то эта работа продолжается. В основном мы избегаем друг друга, обмениваясь лишь любезностями всякий раз, когда наши пути пересекаются. Я знаю, Виктории понравилось бы, если бы я мог забыть о том, что сделала Элизабет, как она, похоже, уже сделала, но, как я сказал ей несколько недель назад, она гораздо более всепрощающий, сострадательный человек, чем я.

Я всегда буду считать Элизабет эгоистичной, манипулирующей стервой, и я не испытываю ни малейшей вины за то, что чувствую себя так. Я содрогаюсь каждый раз, когда думаю, что мог бы в конце концов жениться на ней.

Может быть, это должно означать, что я более снисходителен к тому, что она сделала, но это не так. Я никогда не прощу ее за то, через что она заставила пройти Викторию, или ее родителей. Я наблюдал, как мой отец оплакивал потерю ребенка, и это было некрасиво. Лаура и Филипп, может, и не самые мои любимые люди, но, Господи, ни один родитель не заслуживает хоронить своего ребенка только для того, чтобы узнать, что это притворство, когда все, что ей нужно было сделать, это найти свои гребаные яйца и сказать родителям, что она встретила кого-то другого и отказывается выходить за меня замуж.

Моя семья, возможно, и обладает большой властью, но, насколько я знаю, мы никогда никого насильно не тащили к алтарю с гребаным пистолетом у виска.

По крайней мере, в течение столетия или двух.

С другой стороны, Филлипу нужны были денежные вливания моего отца, чтобы удержать свой бизнес на плаву, так что, возможно, они бы ее не послушали. Тем не менее, сейчас все это спорно.

В феврале погода была не из приятных: почти каждый день шел сильный снег и наледь. Я слишком беспокоился о том, что Виктория поскользнется и упадет, чтобы разрешать ей часто выходить из дома, но март начался лучше, и сегодня почти похоже на весну, с пушистыми белыми облаками и мягким южным ветерком.

Идеальный день для плавания под парусом.

— Не хочешь прогуляться?

Виктория свернулась калачиком на диване и читает, а Пенни устроилась у нее на коленях. Щенок редко отходил от нее с тех пор, как она вернулась домой, в результате чего я был полностью понижен до второго места.

Ее глаза сверкают, как самая яркая звезда в галактике. Она откладывает книгу. — Боже, да. Я схожу с ума, сидя взаперти в доме. О чем ты думаешь?

— Я подумал, мы могли бы покататься на яхте.

— А Пенни можно пойти?

Услышав свое имя, Пенни поднимает голову и навостряет уши, как будто предчувствует предстоящее приключение.

— Не понимаю, почему бы и нет. Будем надеяться, что у нее нет морской болезни.

Час спустя я вывожу «Мучителя дьявола» из пристани в открытые воды. Возможно, мне придется сменить название лодки, а также той, которую я держу в Хорватии. Она мне не подходит так, как раньше. Я давно не чувствовал себя таким сосредоточенным и в мире с самим собой, и я знаю, кого я должен поблагодарить за это.

Мой взгляд перемещается к моей жене, ее щеки приятно порозовели на морском воздухе, а Пенни прижалась к ее груди. Я улыбаюсь, и улыбка, которую она дарит мне в ответ, наполняет мое сердце обожанием. После всего, через что мы прошли, я не считаю само собой разумеющимся, насколько мне повезло. Всего несколько месяцев назад я бы решительно заявил, что не способен любить женщину так сильно, как люблю свою жену.

Но вот мы здесь.

— Поставь Пенни, Крошка. Самое время начать твои уроки плавания под парусом.

Она прикусывает губу и морщится, от этого выражения кожа вокруг ее глаз покрывается морщинками. — Что, если я разобьюсь?

Мои губы растягиваются в улыбке. — Здесь не во что врезаться. Кроме того, я буду прямо за тобой.

Она не выглядит убежденной, но все равно ставит Пенни на палубу и направляется ко мне. Пенни ковыляет за ней, шлепаясь задом о палубу не более чем в двух дюймах от ног Виктории, заявляя о своих правах. Если бы она могла говорить, клянусь, она бы крикнула: — Моя!

Жаль, щеночка. Она была моей задолго до того, как ты появился на свет, и она будет моей еще долго после того, как тебя не станет.

Я ставлю Викторию впереди себя и кладу ее руки на руль. Я рассказываю ей об основах парусного спорта, таких как понимание направления ветра, рулевого управления и важности управления парусом. Она принимает все это к сведению, кивает, чтобы показать свое понимание, и даже задает мне пару вопросов, которых я не ожидал от новичка.

— Все не так уж плохо, — говорит она после того, как пробыла за пультом управления пять минут.

— Мы еще сделаем из тебя моряка.

Она остается за штурвалом, пока мы не приближаемся к сложной бухте, ведущей к месту, которое я выбрал для ланча, — живописному прибрежному городку, типичному для южной Англии. Я опускаю главный парус и использую мотор, чтобы подвести нас к причалу.

Мы находим причудливую чайную на маленькой боковой улочке, которая с радостью примет Пенни, и заказываем обед. Аппетит Виктории ухудшился после того, как она столкнулась со смертью, и она похудела, но то, как она поглощает свою порцию рыбы с жареной картошкой, свидетельствует о том, что ее аппетит возвращается. После обеда мы берем Пенни на прогулку по набережной, но когда Виктория замедляет шаг и ее дыхание становится затрудненным, я принимаю решение вернуться на яхту.

— Нам обязательно уезжать прямо сейчас? — Спрашивает Виктория, когда мы возвращаемся на борт.

— Мы не обязаны делать то, чего не хотим. — Я обнимаю ее за плечи и целую в висок. — О чем ты думала?

Она смотрит на меня с ожиданием в глазах, проводит языком по нижней губе и опускает взгляд на мой рот.

— Нет.

Воздух вырывается из ее раздувшихся ноздрей, а губы сжимаются. — Я в порядке, Николас.

— Ты все еще восстанавливаешь силы. Посмотри, как тебя утомила эта прогулка. Нет.

— Я имею в виду... — Она хлопает ресницами и проводит ладонью по моему члену. Изголодавшийся по ее прикосновениям, он твердеет. — Нам не обязательно заниматься энергичным сексом. Мы можем заниматься и другими вещами, которые не будут перегружать меня.

Ее пальцы сгибаются, сжимая меня. Я стону. — Крошка, ты не облегчаешь мне задачу.

— Таков план. — Она отпускает меня и спускается вниз, где находятся жилые помещения. Я закрываю глаза и вздыхаю.

Меня, блядь, отхлестали по заднице, и знаете что? Я бы ни черта не стал менять.

Пригнув голову, чтобы не задеть косяк, я иду за ней. Когда я вхожу в гостиную, Виктория лежит на диване. Ее джинсы и кружевные черные трусики валяются на полу, а ноги широко раздвинуты.

Трахни. Меня.

— В интересах экономии времени. — Она проводит языком по верхней губе и окидывает меня жарким взглядом. — Тебе нужно кое-что наверстать.