Элизабет лучше провести остаток своих дней, вылизывая туфли своей сестры. С тех пор, как она снова появилась в нашей жизни, мы едва обменялись парой слов, в основном потому, что я не доверяю себе рядом с ней. Каждый раз, когда я слышу ее голос, меня охватывает желание схватить ее за горло и задушить. У меня нет сил предложить прощение, хотя Виктория, похоже, это сделала. Наверное, для нее все по-другому, но что касается меня, я унесу эту обиду с собой в могилу.

Мы подъезжаем к больнице за несколько минут до десяти. Когда мы выходим из машины, Виктория стонет.

— Я говорила вам не приходить, — говорит она, когда Элоиза и Бриони выходят вперед.

— Сучка, пожалуйста, — говорит Элоиза. — Мы не останемся, но мы, по крайней мере, должны были прийти и поддержать.

Они обе обнимают мою жену. Глупо, но я ревную. Я хочу быть тем, кто утешит ее, к кому она обратится за поддержкой. Я зависаю в нескольких футах от них, пока групповые объятия продолжаются. Почти через минуту треугольник распадается.

— Мне пора. — Виктория показывает большим пальцем на вход в больницу. — Николас напишет тебе, когда я закончу операцию, хорошо?

Я киваю. — Конечно.

— Мы будем ждать твоего сообщения. — Последовали еще одни быстрые объятия, и две самые близкие подруги моей жены ушли, несколько раз оглянувшись через плечо и помахав рукой.

После того, как они исчезают за углом в конце улицы, Виктория делает глубокий вдох и входит в больницу.

Я касаюсь ее поясницы, когда она открывает дверь в комнату ожидания. Ее мышцы дрожат под моей рукой — признак того, что она нервничает. Лаура и Филипп на месте, но Элизабет нигде не видно. У Лауры бледный восковой оттенок лица, а Филипп держится за живот и слегка наклонен вперед.

Мне знакомо это гребаное чувство.

— Где Бет? — Голос Виктории дрожит, и меня охватывает еще одно неистовое желание перекинуть ее через плечо и увести туда, где нас никто никогда не найдет.

— Она уже в пути. Джоэл паркует машину.

О, это должно быть интересно. Я еще не виделся с печально известным Джоэлом.

— Не надо, — шепчет Виктория. — Веди себя хорошо. — Ее губы подергиваются, и я улыбаюсь ей сверху вниз. Она так хорошо меня знает, и мне это нравится. Я закрытая книга для большинства людей, кроме моей семьи… а теперь и моей жены.

— Я не сказал ни слова.

— Ты и не обязан. — Она кладет голову мне на плечо. — Он нервничает из-за встречи с тобой.

— Как и положено.

Она цокает, но в ее глазах поблескивают огоньки. Возможность насладиться небольшим легкомыслием, прежде чем мое сердце будет вырвано вместе с ее почкой, более чем желанна.

Через несколько минут Элизабет входит в комнату ожидания в сопровождении мужчины, за которым мы с Викторией вышли из того кафе в Виндзоре. Элизабет игнорирует меня, обнимая сначала Викторию, а затем своих родителей.

Джоэл переминается с ноги на ногу, бросая мне: — Привет, чувак.

— Меня зовут Николас. — Необычным движением я сжалился над ним и протянул руку. Он делает паузу, затем пожимает ее.

— Извини за то, что, знаешь, солгал тебе и все такое.

— Это не твое дело извиняться. — Я многозначительно смотрю на Элизабет. Она встречает мой взгляд, вызывающая, мышиная, покорная женщина, которую, как мне казалось я знал, нигде не видно.

— В конце концов, ты женился на правильной сестре, Николас, — говорит Элизабет.

Мои губы сжимаются. — О, я, блядь, знаю, что это так.

Чем дольше я смотрю на нее, тем больше ее мужество тает, и ее плечи опускаются. — Я извинилась.

— Только не передо мной.

— Николас. — Виктория кладет руку мне на плечо, ее прикосновение обычно успокаивает, но я слишком нервничаю, чтобы получить от него хоть какое-то утешение. — Никому из нас сейчас не нужен стресс.

— Прости меня, Николас. Хорошо? — Элизабет медленно вздыхает и смотрит себе под ноги. — Прости за то, что солгала тебе, и за то, что я сделала. Я должна была найти другой способ.

— Да, должна.

— Ты сказал свое слово. — Джоэл наконец-то находит в себе мужество защищать свою женщину. Я бы давно вмешался, если бы он так разговаривал с Викторией. Хотя его цветущее красное лицо смягчает остроту его слов. Должно быть, он плохо разбирается в конфликтах.

В отличие от меня.

— Даже не начинал.

Прежде чем спор может разгореться дальше, в палату входят два хирурга — один для Виктории, другой для Элизабет. Мой пустой желудок сводит от этого зрелища.

Вот оно.

Я обнимаю Викторию за талию и притягиваю ее ближе к себе. — Я буду рядом с твоей кроватью, когда ты проснешься, хорошо? — Это не то, что я хочу сказать, но по какой-то нечестивой причине слова, которые я действительно хочу сказать, прилипают к моему горлу, как суперклей.

Она кивает, ее кожа бледная и липкая.

Мы выходим из палаты и поднимаемся по единственному лестничному пролету туда, где расположены операционные и отдельные палаты. Элизабет отводят в одну комнату, и, конечно же, Лаура и Филипп идут с ней, а также Джоэл. Как мне удается держать рот на замке, остается гребаной загадкой, особенно когда лицо Виктории искажается, а ее глаза следят за удаляющимися спинами родителей.

Я держу ее за руку, даже когда ее готовят к операции, даже когда приходит анестезиолог, чтобы спросить, есть ли у нее какие-то вопросы, даже когда приходит санитар, чтобы отвести ее в операционную. Я иду рядом с носилками, пока мы не доходим до того места, где мне не разрешают идти дальше.

— Николас, я...

Я сжимаю ее руку. — Что, Крошка?

Протягивая руку, она прижимает ладонь к моей щеке. — Ничего, это подождет.

Через несколько секунд она исчезает.

Я опускаюсь на стул и опускаю голову на ждущие руки, запуская пальцы в волосы.

Некоторое время спустя раздаются приближающиеся шаги. Кто бы это ни был, он останавливается, глубоко вздыхает и садится рядом со мной.

— Николас. — Лаура касается моей спины. Я резко выпрямляюсь, и ее рука убирается. — Как она?

Пораженный, я фыркаю. — Если бы ты пришла повидаться с ней, ты бы знала ответ на этот вопрос, верно? Но, снова, ты благоволишь Элизабет. С тобой все так чертовски очевидно, Лаура.

— Это неправда. Я пришла в ее комнату, как только устроили Элизабет, но там было пусто.

В моем взгляде столько ненависти, что она вздрагивает. — Тебе не приходило в голову разделить родительские обязанности? Ну, знаешь, Филипп с одной дочерью, а ты с другой?

Она прикусывает губу. — Это напряженное время. Мы не можем мыслить здраво.

— Да пошла ты, Лаура. — Я вскакиваю со своего места. — Мне нужен свежий воздух.

— Николас, — зовет она жалобным голосом, но я уже не слушаю. Я сбегаю вниз по лестнице и выхожу на пронизывающий ветер с мелким моросящим дождем. Поднимая лицо к небу, я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

— Ожидание — это самое худшее, да?

Я вздыхаю и встречаюсь взглядом со своим свекром. — Чего ты хочешь, Филипп?

— Чтобы обе мои дочери пережили эту операцию. Чтобы мы нашли выход и улучшили наши отношения.

Я отвожу взгляд. — Если под «нами» ты подразумеваешь себя и меня, то сейчас не время. Я не в настроении быть тактичным или считаться с твоими чувствами.

— Я понимаю. — Он закуривает сигарету, выпуская в воздух клубы дыма. — Я не курил уже много лет. Стащил одну у секретарши в приемной.

Ответ вертится у меня на кончике языка: — И? — Вместо этого я ничего не говорю.

Дождь прекращается, и солнце выглядывает из-за облаков, но секунду спустя оно снова исчезает. Развернувшись, я возвращаюсь внутрь. Филипп следует за мной, как пиявка, от которой я не могу избавиться. Очевидно, что Лаура рассказала ему о том, что я ей сказал, и если это его способ искупить вину, то у него дерьмово получается. На обратном пути в зону ожидания возле операционной я наливаю себе кофе. На вкус он как пепел, но кофеиновая доза приятна.

От двух до трех часов, сказал хирург. Когда часы отсчитывают третий час и переходят в четвертый, мое беспокойство возрастает десятикратно. Что-то не так. Я чувствую это. Я знаю это. Словно шестое чувство, интуиция пронзает меня, и мой живот опускается и поднимается. Ходьба не успокаивает меня. Сидение не успокаивает меня. Я запускаю руки в волосы и выдергиваю их с корнем, но это меня не успокаивает. Филипп остается поблизости, пока Лаура исчезает, чтобы подождать у палаты, куда они отвели Элизабет.