— Аня? Синицына? — Петр, управляющий, окидывает меня цепким взглядом, в котором сквозит неприкрытое оценивание моего внешнего вида. — Ты вовремя. Проходи. Только быстро, у меня посадка через два часа.

Ресторан встречает смесью ароматов, которые я бы назвала “дорогими” — запах кожи и селективного парфюма. Это место еще пафоснее того, где мне довелось петь до этого. Черный мрамор, золото, приглушенный свет. Петр ведет меня в пустой зал, где на сцене стоит одинокий микрофон.

— Ну, давай, — он приземляется за ближайший столик и скрещивает руки на груди. — Покажи, что умеешь, и насколько сегодня готова. Мне нужно быть уверенным, что ты меня не подведешь. — последнее слово он как-то многозначительно растягивает, как-будто бы намекая, на инцидент с моей прошлой пропажей.

Я неуверенно делаю шаги к микрофону, сжимая дрожащие руки. О чем петь, когда внутри выжженная пустыня? Когда ты чувствуешь себя грязной, использованной вещью? Я закрываю глаза и… вспоминаю ту ночь.

Жар спальни Беркутова. Боль, которая сменилась стыдным, унизительным наслаждением. Я ненавижу его за то, что он сделал со мной. И ненавижу себя за то, что мое тело отзывалось на его касания.

Музыка зазвучала внутри меня раньше, чем я открыла рот. Я выбрала балладу о разбитом сердце, но пою я не о любви. Я пою о ненависти. Голос срывается с губ хрипло, низко, и через мгновение взлетает, заполняя собой огромное пространство ресторана. Я выплескиваю в эту песню всё: предательство Кати, бессердечность Максима, свое одиночество.

«Ты сжег меня дотла, но я восстану из пепла…» — я вкладываю в эти слова обещание самой себе. Я выживу. Без них всех.

Когда последняя нота затихает, в ресторане остается полная тишина. Я открываю глаза, тяжело дыша, словно пробежала марафон. Петр медленно хлопает мне.

— Недурно, — в его глазах загорается алчный огонек. — Даже очень недурно. У тебя есть… надрыв. Клиентам это нравится. Богатые мужики любят, когда красивая девочка страдает на сцене. Это будит в них инстинкты.

Он жестом подзывает меня к столу и кладет папку с документами.

— Я беру тебя. Смена сегодня, ставка будет выше рынка, плюс чаевые. Но у меня условие: ты работаешь только в нашей сети. Никаких корпоративов на стороне, никаких свадеб. Ты — будешь лицом и голосом этого заведения.

— Мне нужны деньги. Аванс, сегодня.— выдаю, не глядя на бумаги.

Петр усмехается, как сытый кот, почуявший мышь.

— Будет тебе аванс. Подписывай.

Я беру ручку, и понимаю, что строчки плывут перед глазами. Мелкий шрифт внизу страницы сливается в серую кашу.

«Неустойка в случае досрочного расторжения…», «Передача прав…», «Штрафные санкции…». В голове мелькает мысль: «Надо прочитать. Аня, не будь дурой, прочитай!» .

— Ну же, — торопит управляющий, постукивая пальцем по столу. — Или ты подписываешь, или я зову следующую. У меня очередь из желающих. Я и так сделал тебе уступку, с учетом нашей прошлой совместного работы.

— Петр, здесь же нет никакой подставы? — осторожно, но с недоверием спрашиваю, заглядывая в лицо мужчине напротив.

— Аня, все в рамках закона. — коротко чеканит он, очевидно раздражаясь моей неуверенности.

Я зажмуриваюсь и чиркаю короткую подпись, сама не зная, я только что подписала себе приговор.

— Вот и умница, — голос управляющего становится маслянистым. — Иди в гримерку. Визажист ждет. Сегодня ты должна сиять.

Я направляюсь по коридору за управляющим, и он пригласительным жестом провожает меня в небольшое помещение в конце коридора.

Гримерка пахнет лаком для волос и пудрой. Помещение гораздо больше и подготовленнее, чем в прошлом ресторане.

— Сними это..сюда такое не подходит, — командует стилист, пренебрежительно убирая в угол мое только купленное платье..

С досадой провожаю взглядом наряд, купленный на последние деньги.

“ Если бы знала, не тратилась.” — проскакивает мысль в голове.

Стилист выдает новое платье.Я смотрю на него и челюсть отвисает до пола. Оно очень…вызывающее. Черный шелк, облегающий — как вторая кожа, глубокий разрез на бедре, открывающий ногу почти до самого… предела приличия. И вишенка этого изделия — декольте, в которое будут жадно пялиться все мужчины в зале. Это как Катины наряды, умноженные на десять по их откровенности.

— Я не могу выйти в этом, — пытаюсь возразить я, прикрываясь руками.

— Наденешь, милая, — холодно бросает, заглянувший в гримерку Петр. — Ты здесь не в библиотеку устроилась. Ты продаешь атмосферу. А шикарный голос, упакованный в красивую обертку — дает лучшую атмосферу. Не хочешь — дверь там. И верни аванс.

Я молчу, проглатываю обиду, нахлынувшую от неожиданно холодного приема управляющего, который еще пару недель назад был очень добр и приветлив со мной. Но выбора нет — деньги уже лежат у меня в сумке.

Надеваю платье, наблюдая за отражением в зеркале. Смотрю на себя как на незнакомку — яркие, кроваво-красные губы, подведенные глаза, в которых читается застывший испуг, и это тело… Такое желанное и слишком доступное. При виде этого, с учетом всех событий последних недель, чувствую подкатывающий в горлу ком.

— Ты выглядишь на миллион, — восхищенно произносит стилист, поправляя локон. — Иди. Твой выход.

Сбивчивым шагом иду к сцене, пытаясь собраться с силами и параллельно осматриваюсь вокруг. Зал полон, и в нем стоит атмосфера, настолько непривычная мне, что все это давит на плечи бетонной плитой. Звон бокалов, смех, дорогие сигары. Мужчины в костюмах, стоимость которых, скорее всего превышает мой бюджет на десять лет вперед. Женщины в бриллиантах, смотрящие на всех свысока. Я чувствую себя куском мяса на витрине элитного гастронома, и все больше начинаю жалеть, что я посчитала этот вариант — хорошим способом заработать и стать узнаваемой.

Музыканты начинают играть вступление. Я поднимаю голову, и цепляюсь за стойку микрофона, как за спасательный круг.

«Просто пой, Аня. Просто пой. Они не люди. Они — декорации. Заработай свои деньги и уйди. Деньги не бывают легкими, как и успех.», — успокаиваю я себя.

Первая песня проходит как в тумане. Я исполняю джазовый стандарт, стараясь не смотреть никому в глаза. В зале хлопают, но довольно вяло и лениво. Им плевать на музыку, я лишь фоном для их сделок и флирта. Но на середине второй песни что-то меняется. Воздух в зале как будто сгущается. Словно кто-то в мгновение выкачал весь кислород и оставил чистое напряжение. По спине бежит холод, заставляя волоски на руках встать дыбом. То самое чувство… Животный инстинкт, который кричит: «Опасность. Хищник рядом» .

Я знаю этот взгляд. Я чувствую его кожей, каждым нервным окончанием. Он жжет лопатки и проникает глубоко под кожу.

Нет. Этого не может быть. Только не здесь. Только не он.

Сердце сбивается с ритма, пропуская удар. Голос дрожит, но подхватив саму себя, я удержаю ноту, превратив сбой в эффектную вибрацию. И в эту же секунду, я медленно, словно под гипнозом, поднимаю глаза.

В дальнем конце зала, на втором ярусе находится VIP-ложа — затемненная, скрытая от любопытных глаз бархатными портьерами. Одна портьера слегка отодвинута, и мне удается разглядеть, что за плотной тканью сидит компания из трех мужчин. Двое что-то громко обсуждают, смеясь, а третий молча смотрит на меня — Максим Беркутов.

Он сидит в тени, вальяжно откинувшись в кресле. Белая рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, в руке — бокал с янтарной жидкостью. Он не смотрит на собеседников, не участвует в диалоге с соседями по ложе. Он смотрит на сцену — прямо на меня.

Все вокруг меня будто начинает дрожать.

“Он не должен был быть здесь. Он должен был забыть меня, выбросить из головы, как использованную салфетку!”

Но он здесь. И его взгляд… Даже с такого расстояния я чувствую его тяжесть. По его взгляду не сказать, что он удивлен, как я. Он просто смотрит на меня с пугающим спокойствием, как хозяин, который нашел потерявшуюся игрушку.