Я достаю его и засовываю ему в глаз.

Он кричит, когда его глазное яблоко с хлюпаньем выскакивает, и я вдавливаю большой палец в глазницу так сильно, как только могу. Габриэла сказала, что это повлияет только на пространство, в котором оно будет использоваться, от чемодана до целой комнаты. Интересно, что это сделает с внутренностями его черепа.

Я вытаскиваю большой палец из его глаза, и он падает навзничь, удерживающие меня чары рассеиваются, когда он вцепляется себе в лицо. Я падаю на пол. Он извивается, пытаясь выковырять шарик. Я запускаю его одной мыслью.

Лицо Сергея словно озаряется изнутри. Его крики тонут в реве реактивного двигателя, в огне и дыме, вырывающемся из его глаз, носа, ушей и рта, обугливающем и покрывающем волдырями кожу. Он бьется в конвульсиях и падает на колени. Свет гаснет, а затем, мгновение спустя, происходит взрыв. Воздух проникает во все отверстия в его голове, череп трескается под давлением. Он падает лицом на пол. Его голова превращается в пыль.

Эта маленькая безделушка, возможно, и убила Кеттлмена, но я сомневаюсь, что она убила Сергея. У меня не так много времени, прежде чем он вернется. Я подползаю к нему и беру его пистолет. Обшариваю его карманы, пока не нахожу обсидиановый нож, и засовываю его в карман своего пальто. Затем я становлюсь в нескольких футах от него, прижимаюсь к стене, в руке у меня тяжелый пистолет, и жду, когда он вернется.

Я не знаю, смог бы он прорваться в Миктлан или нет. Учитывая мастерство Кеттлмена и его клетку из черного дерева, я бы сказал, что это определенно возможно. Но сейчас он просто русский мафиози, и стоит ему пошевелиться, как он станет мертвым русским мафиози. И если он бросит в меня еще одну шкуру, что ж, в этом пистолете много пуль.

— Ты убил его — говорит Катя, её голос едва слышен. Она поднимает голову, из-под её волос вьется дымок.

— Нет, он не умер — говорю я — Скоро умрет. Но он еще не умер. И у тебя нет никаких идей.

— Ты собираешься меня убить?

Хороший вопрос — Возможно. Я имею в виду, что ты убила много людей.

— Я не знала, что случится с теми людьми в поезде — говорит она — Это не моя вина.

— Я уверен, что корова миссис О'Лири чувствовала то же самое.

— Кто?

— Не бери в голову. Знаешь что? Иди. Ты не заслуживаешь того, чтобы уйти, но я чувствую себя немного не в своей тарелке и устал иметь с тобой дело. Если я увижу тебя снова, я убью тебя.

— Разве у меня нет права голоса? Габриэла выходит из-за угла, в руке у нее мачете. Лицо покрыто сажей, на щеке порез, на который нужно наложить швы, под левым глазом синяк от сильного удара — Господи, Картер, ты дерьмово выглядишь.

— Вини его — говорю я. Боль в животе такая, словно кто-то ударил меня горящим углем. Зрение ухудшается. Мне приходит в голову, что я действительно могу здесь умереть. Хм.

— Сергей? — позвал я.

— Да. Возможно, не стоит подходить слишком близко. Он был Кеттлменом, когда я его спалил. Через секунду он взбесится, и тогда я его пристрелю.

— Что, черт возьми, ты с ним сделал?

— Эти твои маленькие мраморные бомбочки получаются восхитительными. Тело Сергея вздрагивает, кожа покрывается рябью, как лужица после того, как в нее бросили камень. Она становится восковой, прозрачной, а затем стекает с него, как лопнувший воздушный шарик с водой. А вот и Сергей, лежащий в луже густой розовой жижи, с растерянным выражением на лице.

Потеря крови серьезно скажется на твоих рефлексах. Проходит мгновение, прежде чем я осознаю, что Сергей вернулся, и мой мозг приказывает пальцу нажать на спусковой крючок. И в эту короткую секунду Катя выбрасывает еще один из тех чертовых бумажных брелоков, которые сделал для нее брат.

Свернутый комок бумаги падает на пол между мной и Сергеем и вспыхивает, как светоотражающая бумага. Бетонный пол, гипсокартон, потолок из акустической плитки покрываются трещинами. Из трещин вырываются массивные ледяные веточки, острая, как бритва, решетка, которая закрывает мне обзор, когда я нажимаю на курок "Дезерт Игл" дергается с такой силой, что вылетает у меня из рук и оставляет вмятину в гипсокартоне позади меня. Пуля попадает в прозрачную ледяную стену, оставляя на её поверхности паутину трещин, но останавливается как вкопанная.

Габриэла хватает меня и с силой оттаскивает в сторону, в то время как из пола торчат новые осколки. Один из них режет мне ногу, но я этого почти не чувствую. У меня почти ничего не болит от живота. К тому времени, как лед готов, весь коридор перегораживает сплошная стена из переплетенных копий глубиной в пять футов. Прошло, наверное, три секунды.

Габриэла что-то кричит мне, но я не слышу её из-за звона в ушах. Она подхватывает меня под руку и поднимает на ноги, и мне кажется, что я кричу, и на секунду все вокруг темнеет, а потом меня тащат в другой конец коридора. Звон начинает стихать, и я вроде как слышу, как она спрашивает меня, где клетка из черного дерева.

— Подожди — говорю я и понимаю, что кричу, и начинаю ощущать боль в правой руке. Кажется, я сломал ее, когда стрелял из этого чертова пистолета. Кто, черт возьми, изобрел пистолет, из которого можно сломать твою чертову руку, просто выстрелив из него? Я просматриваю номера на шкафчиках, моргаю пару раз, прежде чем они попадаются мне на глаза.

— Следующий поворот направо и еще один вниз — Она кивает, и мы продолжаем тащить мою несчастную задницу по коридору.

Она спрашивает меня о чем-то, а я кричу: — Что?

— Ты справишься? — спрашивает она.

Я думаю.

— Я не знаю — отвечаю я, хотя должен признаться себе, что на самом деле это скорее — скорее всего, нет. Я слегка сдвигаю левую руку, потому что чувствую, как что-то толстое и скользкое извивается вокруг отверстия в моем животе, и я думаю, что это могут быть мои внутренности.

— Я думала, у тебя есть защита. Твои татуировки.

— Ты говоришь так, будто я забыл презервативы. Дай мне немного поблажки. Я должен быть размазан по гребаной стене.

— Полиция и пожарные скоро будут здесь, если уже не приехали — говорит она.

— Тогда нам лучше поторопиться. Если Сергей заберет клетку, это может плохо кончиться.

Габриэла помогает мне встать. Моя левая нога хромает и волочится за мной, и каждое движение причиняет боль, но, по крайней мере, я стою прямо.

— Не похоже, что он мог бы что-то с этим сделать. Ты убил Кеттлмена, верно?

— Я не знаю, как много он вспомнит теперь, когда у него нет Кеттлмена, на которого он мог бы опереться, но если он знает достаточно, чтобы вспомнить, что это такое, я бы не исключил, что он попытается. Это нелегко, но он как ребенок с ручной гранатой.

— Мне плевать, даже если он разнесет к чертовой матери весь квартал. Я просто хочу вернуть нож.

— Да. Мы вернем их.

Наверное, мне следует сказать ей, что они у меня в кармане, но если я переживу это, они мне понадобятся. А если нет, что ж, тогда мне будет все равно, не так ли?

— И убью его — говорит она.

— Я так и думала, что это само собой разумеющееся.

Мы сворачиваем за угол. Я вижу Сергея в конце коридора, он сидит на полу, обхватив голову руками. Плакучий. Серьезно, он плачет так, словно кто-то только что застрелил его собаку. Громкие, душераздирающие рыдания.

— Я слышала об этом — говорит Габриэла — Через некоторое время кожи становятся частью тебя. Довольно травмирующе, когда они уходят. Теряешь большую часть себя. Это даже трагично, если задуматься.

— Мы все равно собираемся убить его, верно?

— О да, черт возьми,.

Катя возится с замком, дергает его, бьет по нему руками. Он не поддается. Она видит нас в конце коридора и достает что-то из кармана. Еще один из этих чертовых бумажных талисманов? Сколько у нее таких штучек?

— Ты действительно не хочешь этого делать — кричу я.

— Не подходи ближе! — кричит она. Она выглядит еще безумнее, чем в поезде — Я сделаю это. И это... — Она смотрит на скомканный листок бумаги в своей руке — Это убьет тебя.