— Дай яблоко.

Юра протянул ей фрукт. Света взяла с тумбочки маленький перочинный ножик (зачем он ей там? карандаши точить?). Ловко разрезала яблоко пополам.

Половину протянула ему.

— Ешь.

Они ели молча. Яблоко было сочным, кисло-сладким, хрустящим. Звук этого хруста был самым мирным звуком на свете. Это было причастие. Они делили хлеб (то есть яблоко) и тем самым заключали перемирие.

Когда от яблок остались только огрызки, Света вытерла руки о салфетку.

Лицо ее стало серьезным. Исчезла домашняя расслабленность. Появилась собранность актрисы перед выходом.

— Ладно. Лирику в сторону. Завтра коллоквиум.

— Да.

— Ты готов?

— Нет. Я пытался читать про съезды, но не лезет.

— К черту съезды. Съезды любой дурак выучит. Захава будет копать глубже. Он будет искать личность.

Она посмотрела ему в глаза. Прямо, требовательно.

— Юр, ты сказал, что тебе нужен партнер. Мне тоже. Я одна не вывожу. Я начинаю играть «театр». Кривляться. Мне нужно, чтобы кто-то… заземлял меня. Чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты.

— Как?

— Как будто все это — вопрос жизни и смерти.

Она встала, прошла по комнате.

— Давай прогоним «Чайку»? Сцену Треплева и Нины. Но не как раньше. Раньше мы играли «влюбленных». Это пошло.

— А как?

— Как нас с тобой. Треплев ведь тоже… «самоубийца». Он тоже чувствует себя лишним. А Нина… Нина дура, конечно, но она тянется к свету. И они не слышат друг друга.

Она взяла со стола книгу Чехова.

— Давай прямо здесь. Без сцены. Сидя. Ты сидишь, я стою.

Юра кивнул. Внутри включился рабочий режим. Тот самый «тумблер», который позволял забыть о себе и стать кем-то другим.

— Начали? — спросил он.

— Начали.

Света закрыла глаза на секунду. Выдохнула. Открыла.

Это была уже не Света в халате. Это была Нина Заречная. Но не воздушная, восторженная дурочка, которую обычно играют. Это была уставшая, испуганная девочка, которая пришла прощаться.

— «Я опоздала…» — сказала она тихо.

Юра посмотрел на нее.

В ней было столько боли и столько надежды, что у него перехватило горло.

Он ответил не заученной интонацией, а тем, что накипело за эти дни.

— «Нет, нет…» — он потянулся к ней, но не коснулся. Рука зависла в воздухе.

Они начали читать сцену.

Текст Чехова, заезженный до дыр во всех театральных вузах, вдруг зазвучал по-новому.

Света говорила о Тригорине, но Юра слышал упрек себе. «Меня тянет к нему, к этому озеру…» — это значило: меня тянет в эту жизнь, в этот театр, а ты меня не пускаешь.

А он, отвечая за Треплева, говорил о своем одиночестве. О том, что он талантлив, но никому не нужен. О том, что его новые формы — это просто попытка докричаться до глухого мира.

— «Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно…»

Юра произнес это, глядя ей в глаза. И это была правда. Абсолютная, голая правда его попаданчества. Он носился в хаосе грез. Он не знал, кому нужен в 1969 году.

Света смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы.

— «Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».

Она сказала это твердо. Как приговор его страхам. «Я не боюсь жизни, Лоцман. И ты не бойся».

Они закончили сцену.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, наэлектризованная. Плюшевый медведь смотрел на них своим единственным глазом с уважением.

Света опустилась на кровать, словно у нее подкосились ноги.

— Фух… — выдохнула она. — Юрка…

— Что?

— Вот теперь — верю.

Она улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Теперь ты не кисель. Теперь ты… бетон.

— Армированный? — усмехнулся Юра.

— Ага. С трещинами, но держит.

Она потянулась и взяла его за руку.

— Если мы завтра так сыграем на коллоквиуме… ну, или просто поговорим с ними вот на таком нерве… они нас возьмут. Точно возьмут.

— А если не возьмут?

— Тогда мы создадим свой театр. В подвале. И будем играть для крыс. Но это будет гениально.

Юра сжал ее ладонь.

— Договорились. Театр для крыс имени Лоцмана и Громовой.

— Идиот, — она засмеялась.

В этот момент Юра понял: кризис миновал.

Он не один. У него есть партнер. И этот партнер не даст ему утонуть в собственной рефлексии. Она вытащит его за волосы, даст пощечину, накормит яблоком — но заставит жить.

— Пошли в ДК, — сказал он, вставая. — Марк Семенович, наверное, уже похоронил нас. Надо показаться. Закрепить на сцене.

— Пошли, — Света соскочила с кровати. — Дай мне пять минут переодеться. А то я в этом халате как… как тетка.

— Ты не тетка. Ты — Чайка.

— Льстец. Выйди за дверь!

Юра вышел на лестничную площадку.

Он снова сел на ступеньку, где десять минут назад сидел в отчаянии. Но теперь ступенька казалась не грязной, а просто… ступенькой. Частью пути.

Он достал из кармана огрызок яблока. Покрутил в руках.

Завтра — коллоквиум. Завтра Захава будет «копать».

Пусть копает. Теперь у Юры есть лопата, чтобы отбиваться. И есть тот, кто прикроет спину.

Дверь открылась. Света — в джинсах (редкость!), в клетчатой рубашке, завязанной узлом на талии — вылетела на площадку.

— Вперед, партнер! К славе!

— Или к позору.

— К славе, Лоцман! К славе!

Они побежали вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пугая эхо своим топотом. Двое сумасшедших, решивших обмануть судьбу.

Дом культуры «Красный Октябрь» встретил их привычной духотой и запахом мастики. Вахтерша тетя Паша, вечная, как сфинкс, даже не подняла головы от вязания, лишь кивнула на знакомый топот.

В подвал спускались молча. Это было похоже на спуск в шахту перед сменой. Шутки кончились.

Дверь репетиционной была приоткрыта. Оттуда доносился нервный стук шагов и запах дешевого табака.

Марк Семенович Гельфанд мерил шагами комнату, заложив руки за спину, как Наполеон перед Ватерлоо. На пианино сидел Дима Воронов, болтая ногой в стоптанном кеде и пуская кольца дыма в низкий потолок.

— Явились, — констатировал Дима, заметив их в дверях. — Марк Семенович, отменяйте «Скорую». Пациенты живы.

Гельфанд резко развернулся. Очки у него съехали на кончик носа, галстук был сбит набок.

— Лоцман! Громова! — взревел он, но в голосе слышалось облегчение. — Вы что себе позволяете? Три дня до экзамена! Я уже думал некролог писать в стенгазету! «Трагически погибли в борьбе с ленью»!

— Мы не с ленью боролись, Марк Семенович, — спокойно ответил Юра, проходя в зал. — Мы с собой боролись.

— И кто победил? — прищурился Дима.

— Дружба, — буркнула Света, бросая сумку на стул. — Давайте работать. Времени мало.

Дима спрыгнул с пианино. Подошел к ним, вглядываясь в лица. Его черные, цепкие глаза скользнули по Юриной «ковбойке», по Светиным растрепанным волосам. Он хмыкнул.

— Вид у вас помятый. Но глаза злые. Это хорошо. Сытым в искусство вход воспрещен. Что показывать будем?

— «Чайку», — сказал Юра. — Финал.

— Опять? — простонал Гельфанд. — Юра, Света, ну сколько можно мучить Антона Павловича? Вы же там плаваете.

— Не плаваем, — отрезала Света. — Тонем. Но красиво. Садитесь, Марк Семенович. Смотрите.

В ее голосе прозвучали такие стальные нотки, что директор ДК поперхнулся воздухом и послушно опустился на стул.

Дима отошел к стене, скрестив руки на груди.

— Ну, валяйте. Удивите меня.

Юра и Света встали в центре комнаты.

Декораций не было. Только пыльный луч прожектора, бьющий в глаза, да обшарпанный пол. Но сейчас им не нужны были декорации. Пространство между ними натянулось, как струна.

Юра посмотрел на Свету.

Он видел не девочку-соседку. Он видел Нину Заречную, пришедшую из ночи, мокрую, уставшую, сломленную, но все еще живую. И он почувствовал себя Треплевым. Не капризным мальчиком, а мужчиной, который понимает: его время истекло.

— «Я одинок…» — начал он.