В тишине квартиры не хватало звука. Не хватало той звенящей, неугомонной энергии, которую приносила с собой Света. Без нее подготовка казалась пресной, как суп без соли. Актер-одиночка — это действительно нонсенс. Это шизофрения. Ты кидаешь реплику в пустоту, а пустота не возвращает тебе ничего, кроме эха.

Дверь в комнату скрипнула.

Юра обернулся.

На пороге стояла Вера. Вернулась-таки. В руках у нее был бидончик (за квасом ходила?), а на носу — желтая пыльца от какого-то цветка.

— Ты чего тут? — спросила она, разглядывая брата. — Сидишь как сыч.

— Готовлюсь, Вер. Не мешай.

— А Света придет?

Юра поморщился, словно от зубной боли.

— Нет.

— Почему? Вы что, все еще в ссоре?

— Откуда ты знаешь?

Вера прошла в комнату, поставила бидончик на пол. Подошла к столу, взяла карандаш, повертела в руках.

— Я видела ее во вторник. Когда она от тебя выбежала.

— И что?

— Она плакала, Юр. Стояла на лестнице, между вторым и третьим, и ревела. Я хотела подойти, но побоялась. Она такая… страшная была. Злая и несчастная.

Юра молчал, глядя на корешок книги.

— Дурак ты, Юрка, — вздохнула сестра с неожиданной взрослой интонацией. — Она же к тебе бежала. У нее платье новое было. А ты…

— Я знаю, Вер. Я знаю, что я дурак. Не сыпь соль на рану.

— Так иди и помирись. Чего сидишь?

— А если не пустит?

— Ну и что? Постоишь под дверью. Ты же мужик или кто? Папа говорит, если виноват — иди и кайся. А не прячься в кусты.

Юра посмотрел на сестру. Двенадцать лет. Косички, веснушки, сбитые коленки. А мудрости в ней сейчас было больше, чем в нем, тридцатичетырехлетнем рефлексирующем интеллигенте.

Он резко встал.

— Ты права, мелкая.

— Я не мелкая.

— Ты мудрая. Квас вкусный?

— Свежий. Только очередь большая была.

— Оставь мне кружку. Я скоро.

Он метнулся к шкафу. Сдернул с вешалки ту самую белую рубашку, в которой был на втором туре. Нет, плохая примета. Достал другую — клетчатую, «ковбойку», которую мама купила ему месяц назад. Она была менее официальной, более… живой.

Причесался перед зеркалом. Взъерошил волосы пятерней. Нормально. Глаза не «самоубийцы», а просто виноватого парня.

— Яблоко возьми, — сказала Вера.

— Зачем?

— Ну… как подарок. С пустыми руками мириться не ходят. А цветы ты все равно не купишь, денег нет.

Юра усмехнулся. Он пошел на кухню. В вазе лежали яблоки — крупные, красные, «джонатан». Он выбрал самое красивое, натер его полотенцем до блеска.

— Спасибо, Вер.

— Иди уже, Ромео, — фыркнула сестра и потянулась к учебнику истории КПСС. — Скукотища какая у вас в этом институте…

Подъезд Светы встретил его запахом кошек и жареной картошки. Обычный, будничный запах, который никак не вязался с высокой драмой, которую Юра собирался разыгрывать.

Он поднялся на третий этаж.

Сердце колотилось где-то в горле. Странно. Он ходил на разборки с бандитами в девяностые (в той жизни). Он разводился с женой. Он хоронил родителей. А тут — стоит перед обшарпанной дверью, обитой дерматином, и боится нажать на кнопку звонка.

«Смелее, палимпсест. Ты же теперь цельный».

Он нажал кнопку.

Дзинь.

Тишина. Ни шагов, ни голоса.

Но Юра знал, что она дома. Он чувствовал это тем самым «шестым чувством», которое просыпается, когда человек тебе небезразличен. Или просто заметил, что глазок на двери на секунду потемнел.

— Света, — сказал он громко. — Я знаю, что ты там. Не притворяйся.

Тишина.

Потом из-за двери донесся глухой, усталый голос:

— Уходи, Лоцман. Я занята. Я учу роль.

— Какую роль?

— Роль девушки, которой плевать на идиотов. У меня отлично получается.

Юра прислонился лбом к холодному дерматину. Пахло пылью.

— Свет, открой. Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить. Ты все сказал во вторник. Ты пустой, ты обманщик, ты кисель. Я запомнила. У меня хорошая память.

— Я врал.

— А сейчас ты не врешь?

— Сейчас — нет.

Молчание. Дверь оставалась закрытой, как граница на замке.

Юра вздохнул. Огляделся.

Лестничная площадка была грязной. На полу валялись окурки «Примы», на стене кто-то нацарапал гвоздем «Спартак — чемпион».

Он сел прямо на ступеньку. Прислонился спиной к стене, рядом с дверью Громовых.

Положил яблоко на колено.

— Знаешь, — начал он, глядя на перила. — Ты была права. Во всем права. Я действительно испугался.

Он говорил не громко, но знал, что она слышит. В сталинках двери толстые, но если прижаться ухом — слышно каждое слово.

— Я испугался не того, что меня срежут. Я испугался, что меня возьмут. Что я пройду. И что мне придется соответствовать.

Он крутил яблоко в руках. Красный бок ловил скудный свет лампочки.

— Мне иногда кажется, что я древний дед, Свет. Серьезно. Будто я уже прожил одну жизнь, и она была… паршивой. И я боюсь испортить эту. Боюсь втянуть тебя в свое болото. Боюсь, что ты посмотришь на меня через год и увидишь не талантливого актера, а уставшего циника.

За дверью скрипнула половица. Она стояла там. Слушала.

— Я хотел тебя защитить. От себя самого. Поэтому и гнал. Думал: пусть лучше она меня ненавидит сейчас, чем разочаруется потом.

Он усмехнулся. Горько.

— Но Вершинин мне вчера мозги прочистил. Он сказал, что актер-одиночка — это нонсенс. Что мне нужен партнер. Кто-то, кто будет держать меня за ноги, когда я начну падать в свою достоевщину. Кто-то живой. Кто-то… как ты.

Он замолчал.

— В общем, я без тебя не справлюсь, Громова. Завтра коллоквиум. Захава меня сожрет. Этуш добьет. Если я пойду туда один, я начну врать или умничать. А если я буду знать, что ты рядом… может, я и выплыву.

Он замолчал окончательно. Сказал все. Больше карт в рукаве не было.

Тишина длилась минуту. Две.

Потом щелкнул замок. Один оборот. Второй.

Дверь медленно, со скрипом открылась.

Света стояла на пороге.

Она была в домашнем халате, в тапочках на босу ногу. Без грима. Волосы собраны в небрежный хвост. Под глазами залегли тени — видимо, действительно не спала или плакала. В руках она держала томик Чехова, прижимая его к груди, как щит.

Она смотрела на него сверху вниз. Не зло. Устало и оценивающе.

Юра поднял голову.

— Привет.

Света перевела взгляд с его лица на его колено.

— Яблоко мытое? — спросила она хрипло.

— Мытое. Вера сказала, что с пустыми руками мириться не ходят.

Уголок ее губ дрогнул.

— Вера умная. Умнее брата.

Она отступила на шаг вглубь прихожей.

— Заходи. Чего расселся на грязном полу? Брюки испачкаешь. А у тебя, кажется, это единственные приличные брюки.

Юра вскочил, отряхнул штанину. Шагнул через порог.

Дверь закрылась, отсекая их от всего мира.

В комнате Светы пахло духами, старыми книгами и девичьим уютом.

Это была территория, куда Юра попадал редко и всегда чувствовал себя слоном в посудной лавке. На зеркале трюмо были заткнуты открытки с артистами (он узнал Ланового и Тихонова). На кровати сидел огромный, одноглазый плюшевый медведь — ветеран детства. На столе — творческий беспорядок: тетради, пьесы, чашки с недопитым чаем.

Света села на кровать, поджав ноги. Юра опустился на стул у стола.

Между ними повисла пауза. Но не тягостная, а… выжидательная.

— Я думала, ты сбежишь, — сказала Света, глядя в окно. — Честно. Когда ты ушел во вторник… у тебя спина была такая… чужая. Как у чужого дядьки.

— Я хотел. Собрал документы. Думал, пойду на завод. Буду гайки точить.

— И что остановило?

— Вершинин. И… зеркало. Посмотрел на себя и понял: какой из меня токарь? Я же станок сломаю своей рефлексией.

Света фыркнула. Впервые за три дня.

— Это точно. Ты и молоток-то держать не умеешь, наверное.

— Умею! — обиделся Юра (память оригинального Юры подсказала, что на трудах он делал табуретку). — Но не люблю.