Он зашнуровал их туго, профессионально фиксируя голеностоп.

«Ты не модник, — сказал он себе. — Ты — машина. Тебе нужно разогнать кровь».

Он тихонько, стараясь не скрипеть половицами, проскользнул в прихожую. Щелкнул замком.

Улица встретила его пустым, гулким пространством.

Ленинградский проспект в шесть утра был неузнаваем. Широченный, залитый косыми лучами восходящего солнца, он казался взлетно-посадочной полосой для космолетов. Машин почти не было. Только редкие грузовики с хлебными будками («Хлеб» написано витиевато, по-старорежимному) спешили к булочным, да вдалеке полз желтый троллейбус — первый, сонный, пустой.

И запах.

Пахло озоном и мокрой пылью. Только что прошли поливальные машины — пузатые ЗИЛы с вращающимися щетками, — и асфальт был черным, блестящим, словно лакированным.

Юра вдохнул полной грудью. Воздух был вкусным. Его хотелось пить.

— Ну, поехали, — выдохнул он.

И побежал.

Сначала трусцой, разминая застывшие за ночь связки. Кеды мягко пружинили по влажному асфальту.

Вдох-вдох. Выдох-выдох.

Он сразу взял ритм, которому его учил Вершинин. «Дыхание — это основа, — говорил старик, выбивая дробь тростью. — Если ты не умеешь дышать, ты не умеешь говорить. А если не умеешь говорить, ты не актер, а рыба».

Юра бежал вдоль чугунной ограды парка. Тело сопротивлялось. Мышцы ног, не привыкшие к регулярным нагрузкам, ныли. Легкие, детские, нераскрытые, пытались сбиться с ритма, перейти на хаотичное хватание воздуха ртом.

«Держись, — командовал внутренний голос взрослого. — Не распускайся. Носом тяни. Носом!»

Он пробежал мимо сонного киоска «Союзпечать». Мимо закрытого гастронома, где уже начинала скапливаться небольшая очередь за молоком — бабушки с бидонами занимали позиции стратегически рано.

У поворота в подворотню он замедлил шаг.

Там, в клубах водяной пыли, стоял Гена. Местный дворник, философ и гроза всех окрестных хулиганов. Он был в своем неизменном синем халате, подпоясанном веревкой, и в кирзовых сапогах, несмотря на лето. В руках он держал толстый резиновый шланг, из которого тугой струей бил воду на асфальт, смывая вчерашний сор.

— О! — Гена прищурил один глаз, выпуская изо рта клуб дыма «Примы». — Спортсмен! Ты чего вскочил, Лоцман? Пожар где?

Юра перешел на шаг, восстанавливая дыхание.

— Доброе утро, дядя Гена. Нет пожара. Тренируюсь.

— Тренируешься… — Гена перекрыл струю, перегнув шланг. — В космонавты, что ли, метишь? Или от милиции бегать учишься?

— В артисты, дядя Гена.

— В артисты? — дворник хмыкнул, обнажив ряд железных зубов. — А зачем артисту бегать? Артист, он на сцене стоит, ручкой машет, стихи читает. Бегать — это для вора. Или для футболиста.

— Чтобы голос был сильным, надо, чтобы дыхалка работала. Легкие качаю.

Гена посмотрел на него с неожиданным уважением. Сплюнул окурок в урну.

— Ишь ты… Наука. Ну, беги, беги. Глядишь, и добежишь до телевизора. Я тогда всем скажу: это я ему асфальт поливал, чтоб пылью не дышал.

— Спасибо!

Юра рванул дальше, к школьному стадиону.

Там, среди поржавевших брусьев и вкопанных в землю шин, стоял турник. Обычная железная перекладина, отполированная ладонями до зеркального блеска.

Юра подпрыгнул, ухватился за холодный металл.

Повис.

В прошлой жизни, в свои тридцать четыре, он мог подтянуться раз пять. С рывками, с кряхтением, но мог. Здесь, в теле подростка, соотношение силы и веса было другим. Он был легким. Но и мышцы были… кисельными.

«Давай. Тяни».

Он потянул себя вверх. Бицепсы задрожали. Подбородок медленно пополз к перекладине.

Раз.

Вниз. Выдох.

Два.

Руки тряслись. Тело болталось сосиской.

«Слабак, — зло подумал Юра. — Хиляк. Как ты Нину на руках носить будешь в этюдах? Как ты шпагу держать будешь? Ты же не Треплев, ты тряпка».

Три.

Силы кончились. Он спрыгнул на песок, тяжело дыша. Ладони горели.

Три раза. Позор.

Но это было начало. Точка отсчета.

— Завтра будет четыре, — сказал он вслух пустой площадке. — А через неделю — десять. Я из тебя, дохляк, человека сделаю.

В одиннадцать утра районная библиотека имени Гоголя напоминала храм, в котором поклонялись не богам, а буквам.

Здесь пахло так, как может пахнуть только в старых советских библиотеках: сухим бумажным клеем, пылью, которая копилась десятилетиями, и паркетной мастикой. Тишина здесь была не ватной, как утром дома, а звенящей, строгой. Тишина, в которой любой звук — скрип стула, кашель, шелест страницы — казался кощунством.

За массивной кафедрой выдачи, похожей на крепостную стену, восседала Таисия Марковна.

Это была женщина без возраста. С тугим пучком седых волос на затылке, в очках на цепочке и в неизменной шерстяной шали на плечах, которую она носила даже в жару. Она знала каждого читателя в лицо, помнила, кто задолжал «Капитанскую дочку» с прошлого года, и обладала взглядом василиска, способным испепелить за загнутый уголок страницы.

— Здравствуйте, Таисия Марковна, — Юра подошел к кафедре, стараясь ступать неслышно.

Она медленно подняла глаза от формуляра, который заполняла каллиграфическим почерком.

— Здравствуй, Лоцман. Ты сдал «Трех мушкетеров»?

— Сдал. Неделю назад.

— Помню. Сдал. А что сегодня? Опять Дюма? Или Жюль Верн?

— Нет. Мне нужен Станиславский. «Работа актера над собой». И Михаил Чехов, если есть. И пьесы… Горький, Островский.

Таисия Марковна сняла очки. Посмотрела на него так, словно он попросил не книгу, а чертежи атомной бомбы.

— Станиславский? — переспросила она. — Ты что, в драмкружок записался?

— Поступаю. В Щукинское.

Взгляд библиотекарши смягчился. В нем промелькнуло что-то похожее на сочувствие, смешанное с уважением. В СССР к культуре относились с пиететом. Поступать в театральное — это было не блажью, а Поступком.

— Серьезно… — она встала, поправив шаль. — Станиславский в читальном зале. На дом не даем, издание редкое, тридцать восьмого года. Чехова посмотрю. Жди.

Она уплыла в глубину стеллажей, шурша юбками.

Юра прошел в читальный зал.

Высокие потолки с лепниной. Огромные окна, за которыми шумели липы. Длинные столы, покрытые зеленым сукном, и на каждом — лампа с зеленым абажуром. Знаменитая «ленинка», символ советского просвещения.

За столами сидели несколько человек. Старичок-профессорского вида, обложенный подшивками газет «Правда». Студентка с конспектами. Какой-то школьник, мучающий «Войну и мир».

Юра выбрал место в углу, у окна.

Через пять минут Таисия Марковна принесла стопку.

— Вот. Станиславский. И «О пути актера» Чехова нашла. Обращаться бережно. Карандашом не черкать. Страницы не слюнявить. Увижу — читательский билет отберу навечно.

— Спасибо. Я аккуратно.

Юра открыл первый том Станиславского.

Толстая, тяжелая книга в темно-синем переплете. Страницы пожелтели, пахли ванилью и временем.

В прошлой жизни, в институте культуры, он читал эту книгу. Читал? Нет. Он ее «проходил». Пробегал глазами перед экзаменом, запоминая термины: «сверхзадача», «сквозное действие», «публичное одиночество». Ему казалось тогда, что все это — скучная теория, нафталин, который мешает настоящему, современному творчеству. Он хотел ставить перформансы, ломать четвертую стену, шокировать. Станиславский казался ему дедушкой, который учит носить галоши.

Как же он был глуп.

Юра открыл тетрадь — простую школьную тетрадь в клеточку за две копейки, с зеленой обложкой. Достал шариковую ручку (синюю, с погрызенным колпачком).

Он начал читать.

Медленно. Вдумчиво. Пробуя каждое слово на вкус.

«Вдохновение является лишь по праздникам. Поэтому нужен какой-то более доступный, протоптанный путь, которым владел бы актер, а не который владел бы актером…»

Он переписал эту фразу. Посмотрел на нее.

В ней была вся суть. Техника. Ремесло. То, чего ему не хватало в 2024 году, где все надеялись на «поток» и «вайб». Здесь, в 1969-м, люди понимали: искусство — это завод. Это цех. Ты должен знать, как работает твой станок.