— Вкусно? — спросила мама, глядя на него с улыбкой. У нее на губе осталось белое пятнышко.

— Очень, мам. Самое лучшее в мире.

— Подхалим, — усмехнулся отец, но сам ел с неменьшим удовольствием, аккуратно откусывая маленькие кусочки. — Ну, топливом заправились. Теперь можно и пострелять. Вон тир стоит. Юрка, покажешь класс? Или тебя в твоем драмкружке только стихи читать учат?

В голосе отца прозвучал легкий вызов. Не злой, но ощутимый. Отец все еще не смирился. Ему нужно было проверить сына на «мужскую пригодность».

Юра сжал недоеденный стаканчик.

— Покажу, пап. Почему не показать.

— Тогда вперед. За Родину, за Сталина, — пошутил отец, но глаза его остались серьезными.

Они направились к деревянному павильону с надписью «ТИР», откуда доносились сухие хлопки выстрелов.

Павильон тира пах по-мужски сурово: оружейным маслом, свинцовой пылью и азартом. В полумраке, разбавленном лишь лучами света, падающими на мишени в глубине, стояла стойка, обитая потертым зеленым сукном. За ней скучал инструктор — пожилой дядька в синем халате, с лицом, изрезанным морщинами, как карта железных дорог.

— Почем выстрел, отец? — спросил Павел Григорьевич, доставая кошелек.

— Три копейки, — буркнул инструктор, не вынимая папиросы изо рта. — Винтовки не ломать, в потолок не палить.

Отец отсчитал тридцать копеек.

— Десять штук.

Он взял «воздушку» — тяжелую, с темным деревянным прикладом, затертым тысячами щек. Переломил ствол привычным, хищным движением. Вставил крошечную свинцовую пульку-«диаболо» с мохнатым хвостом. Щелкнул стволом вверх.

В этом движении не было ни грамма рисовки. Только голая механика навыка, вбитого в подкорку двадцать пять лет назад.

Юра смотрел на отца и вдруг отчетливо вспомнил: сорок пятый год. Отец в Берлине. Ему тогда было девятнадцать — всего на три года больше, чем Юре сейчас. Он не играл в войнушку. Он убивал, чтобы выжить.

Павел Григорьевич приложился к прицелу. Его спина в сером пиджаке окаменела. Левый глаз сощурился.

Чпок!

В глубине стенда, метрах в десяти, железная белка дернулась и упала.

Отец не улыбнулся. Перезарядил.

Чпок!

Упала утка.

Чпок!

Погасла свеча (самый сложный выстрел, нужно было перебить фитиль, но здесь это была просто лампочка).

Он стрелял ритмично, как метроном. Десять выстрелов — десять трупов железных зверей. Вокруг начали собираться зрители — пара мальчишек с мороженым и какой-то солдат в увольнительной.

— Мастер, — уважительно протянул солдат.

Отец положил винтовку на стойку. Выдохнул дым (он даже не вынул папиросу, пока стрелял). Повернулся к Юре.

— Ну, дерзай, студент. Или слабо после бати?

В его глазах плясали чертики. Ему нравилось быть победителем. Ему нравилось, что жена смотрит на него с восхищением, а дочь визжит: «Папа, ты снайпер!».

Юра подошел к стойке.

Взял винтовку. Она была тяжелой, пахла железом и чьими-то потными ладонями.

В той, другой жизни, он служил. Год «срочки» после института, в начале десятых. Автомат Калашникова, стрельбище раз в месяц. Он не был снайпером, но и мазилой не был. Плюс — руки шестнадцатилетнего подростка не дрожали. Зрение было стопроцентным.

«Главное — дыхание, — напомнил он себе. — Выдох. Пауза. Плавный спуск».

Он зарядил. Прицелился.

Мушка плясала в прорези целика. Сердце бухало. Ему вдруг стало важно не ударить в грязь лицом. Не перед отцом-ветераном, нет. Перед самим собой. Доказать, что он — не просто «артист», не просто «клоун», как думает батя. Что у него тоже есть стержень.

Чпок!

Медведь на заднем плане крутанулся вокруг оси.

— Есть! — взвизгнула Вера.

Юра перезарядил. Теперь он вошел в ритм. Мир сузился до крошечной черной точки в прицеле. Все лишнее — шум парка, мысли о будущем, страхи — исчезло. Был только ствол, палец на спуске и цель.

Чпок. Чпок. Чпок.

Он выбил восемь из десяти. Два раза промазал по вертлявой мельнице.

— Неплохо, — прокомментировал отец, когда Юра положил винтовку. Голос его был ровным, но в нем слышалось удивление. — Рука твердая. Дышишь правильно. Кто учил? Физрук в школе?

— Вроде того, — уклончиво ответил Юра. — И книги читал.

— Книги… — отец хмыкнул, но одобрительно хлопнул его по плечу. Тяжелая, горячая ладонь. — Теоретик. Но результат есть. Ладно, зачет. Не опозорил фамилию.

Юра вытер вспотевший лоб. Он прошел этот тест. Отец признал его право на существование в мире мужчин, пусть и с оговорками.

После душного полумрака тира солнце казалось ослепительным.

— А теперь — карусели! — Вера не забыла обещание. — Папа, ты обещал!

— Я обещал, что вы покатаетесь, — поправил отец, покупая билеты в кассе. — Меня на этих вертушках мутит. Я свое отлетал. Мать тоже пас. Так что, Юрка, принимай командование эскадрильей.

Они подошли к «Вихрю» — огромной цепной карусели, похожей на гигантский гриб, с которого свисали сиденья на длинных цепях.

— Я боюсь, — вдруг шепнула Вера, глядя, как высоко взлетают кресла.

— Не бойся, — Юра взял ее за руку. Ладошка сестры была липкой от сладкой ваты и дрожала. — Я рядом. Будем лететь в соседних креслах. Если что — держи меня за руку.

Они сели. Дядька-контролер проверил цепочки — лязгнул карабином, дернул для верности.

— Поехали! — крикнул он в микрофон.

Карусель дернулась и начала медленно вращаться. Земля поплыла.

Сначала было просто вращение. Лица родителей внизу, машущих руками, начали смазываться. Потом включилась центробежная сила. Кресла пошли вразнос, отклоняясь все дальше от центра, взмывая вверх.

— А-а-а-а! — закричала Вера. Сначала испуганно, потом — восторженно.

Ветер ударил в лицо. Упругий, теплый ветер, пахнущий листвой и свободой.

Юра откинулся на спинку жесткого сиденья. Ноги болтались в пустоте. Земля осталась где-то далеко внизу — пестрая, игрушечная. Люди превратились в муравьев.

Он летел.

В этот момент, на высоте десяти метров над Москвой 1969 года, его накрыло абсолютное, звенящее счастье.

Исчез груз двойной памяти. Исчезла ответственность за будущее. Исчез цинизм тридцатилетнего неудачника. Был только полет. Только свист ветра в ушах. Только крик сестры, которая летела рядом, раскинув руки, как птица.

Он посмотрел вниз.

Вон стоит отец — маленькая фигурка в сером пиджаке, задравшая голову. Рядом мама — яркое пятнышко в горошек. Они стоят и ждут их. Они — якоря. Они держат этот мир, чтобы он не разлетелся на куски.

«Господи, как я вас люблю, — подумал Юра, и к горлу подкатил ком. — Как же я хочу, чтобы вы были счастливы. Чтобы ты, папа, не умер от инфаркта в восемьдесят пятом. Чтобы ты, мама, не плакала ночами. Чтобы ты, Верка, стала космонавтом, черт возьми!»

— Юрка-а-а! Смотри, я лечу-у-у! — орала Вера.

— Лети! — заорал он в ответ, перекрывая шум мотора. — Лети, Верка! Мы выше всех!

Карусель начала замедляться. Мир перестал кружиться, горизонт выровнялся. Они плавно опустились на землю.

Вера спрыгнула с кресла, шатаясь, как пьяный матрос. Глаза у нее были шальными, огромными, в них отражалось небо.

— Еще хочу! — выдохнула она.

— Хватит, космонавт, — рассмеялся отец, ловя ее в охапку. — А то обед обратно попросится. Ну что, герои, нагулялись?

— Нагулялись, — кивнул Юра. Голова кружилась, но это было приятное головокружение.

— Тогда давайте так, — распорядился отец. — Мать с Верой идут смотреть лебедей на пруд, там вроде черных завезли. А мы с Юркой… посидим. Перекурим. Ноги гудят.

Мама посмотрела на отца проницательно. Она поняла: мужикам надо поговорить.

— Идите, — сказала она. — Мы у пруда через полчаса встретимся. Вера, за мной.

Они ушли.

Отец и сын остались одни посреди шумной аллеи.

— Пойдем, присядем, — кивнул отец на свободную лавочку в тени старого дуба.

Они сели. Отец достал пачку «Беломора», смял мундштук привычным жестом «гармошкой». Чиркнул спичкой. Голубоватый, едкий дым поплыл в воздухе.