Они шли к трамвайной остановке по улице Алабяна. Отец вел маму под руку, Вера скакала впереди, чертя носком туфельки классики на асфальте, а Юра замыкал шествие, засунув руки в карманы.

Он смотрел на спины родителей. На широкую, надежную спину отца. На хрупкие плечи мамы.

В 2024 году их уже не было. Он помнил их похороны. Помнил памятник на Перепечинском. А здесь они шли, живые, теплые, обсуждали, что надо бы купить масла и не забыть зайти в «Ткани».

Это было чудо. Обыкновенное, бытовое чудо, которое никто не ценил, потому что оно казалось вечным. А Юра ценил. Он вдыхал запах папиного одеколона «Шипр», смешанный с пылью улицы, и пытался запомнить этот момент навсегда. Законсервировать его в памяти, как банку с вареньем.

На остановке было людно. Воскресенье выгнало москвичей из душных квартир. Женщины в легких платьях обмахивались газетами, мужчины курили в сторонке, обсуждая вчерашний футбол.

— «Динамо» опять продуло, — донеслось до Юры. — Яшин, конечно, лев, но защита дырявая…

Подошел трамвай. Старый добрый МТВ-82, пузатый, красно-желтый, похожий на добродушного жука. Он зазвенел еще издали — заливисто, весело, — и с грохотом распахнул двери-гармошки.

— Прошу, — отец галантно пропустил маму и Веру вперед, подсадив дочь за локоть.

Внутри было тесно, жарко и весело. Пахло нагретым дерматином сидений и человеческими телами. Юра протиснулся следом за отцом, оказавшись зажатым между тучной дамой с авоськой, в которой позвякивали бутылки с кефиром, и интеллигентным старичком в шляпе.

— Передаем за проезд! — крикнул кто-то с передней площадки. — Граждане, не задерживаем совесть!

Началось движение мелочи. Пятачки и гривенники поплыли над головами из рук в руки.

Юра наблюдал за этим процессом с профессиональным интересом социолога.

Вот отец достал из кармана брюк горсть мелочи. Отсчитал двенадцать копеек (за троих взрослых, Вера ехала бесплатно или по льготному, он не помнил точно правил, но отец кинул за троих).

— Передайте, пожалуйста.

Монеты поплыли вперед. Никто не следил. Никто не проверял. Деньги дошли до кассы — железного ящика с прозрачным верхом и ручкой сбоку. Чья-то рука (совершенно незнакомого человека!) бросила монеты в прорезь. Они звякнули, упав на дно к другим монетам. Потом та же рука покрутила ручку, отматывая билеты. Раз, два, три.

Билеты поплыли обратно. Через весь салон. И никто не оторвал лишнего. Никто не сунул билет себе в карман.

Взрослого Юру это потрясло. Снова.

Он помнил этот мир, но каждый раз, сталкиваясь с такими деталями, чувствовал культурный шок. В его времени, в 2024-м, везде стояли турникеты, камеры с распознаванием лиц, контролеры с терминалами. Доверие было исключено из уравнения как переменная, дающая слишком большую погрешность. А здесь система работала на честном слове. И работала!

— Ваш билетик, молодой человек, — старушка протянула ему серый клочок бумаги.

— Спасибо.

Юра сжал билет в кулаке. Он был теплым.

Трамвай качало. За окном проплывал Ленинградский проспект — широкий, зеленый, еще не изуродованный эстакадами и бесконечными пробками. Машин было мало. «Волги» с оленями на капотах, юркие «Москвичи», пузатые автобусы.

— Пап, а мы на «чертовом колесе» покатаемся? — канючила Вера, дергая отца за рукав пиджака.

— На колесе обозрения, Вера, — поправил отец. — «Чертово колесо» — это в казино. А у нас — культурный отдых. Посмотрим. Если вести себя будешь хорошо.

— Я хорошо! Я лучше всех!

Юра смотрел в окно, но слушал не Веру, а разговоры вокруг.

— … А я ей говорю: Люся, где я тебе финский сервиз достану? Я что, завскладом? А она в слезы…

— … На даче огурцы поперли, спасу нет. Вчера три ведра засолила…

— … Слышали, американцы на Луну собрались? Брехня, не долетят. Там радиация…

Люди жили. Жили своими маленькими, понятными проблемами. Им не нужен был интернет, чтобы узнать, как дела у Люси или какие огурцы у соседа. Они просто разговаривали. Глаза в глаза.

Трамвай дернулся и остановился.

— Сокольники! Конечная! — объявил водитель.

Толпа выдохнула и хлынула к дверям.

Парк «Сокольники» встретил их музыкой.

Настоящей, живой музыкой духового оркестра. На круглой эстраде у входа стояли пожилые мужчины в строгих костюмах и дули в сияющие на солнце трубы. Играли вальс «На сопках Маньчжурии». Мелодия — грустная, величественная, тягучая — плыла над аллеями, смешиваясь с шумом листвы и детскими криками.

Это было похоже на вход в другой мир. В мир праздника, который создавался не спецэффектами и лазерами, а просто настроением.

Главная аллея была запружена народом. Вдоль дорожек стояли лотки с воздушными шарами — не яркими китайскими, а обычными, резиновыми, синими, красными, зелеными. Шарики рвались в небо, привязанные суровыми нитками к пальцам малышей.

— Пить хочу! — тут же заявила Вера. — Жарко!

— Потерпи, — сказала мама. — Сейчас автомат найдем.

Автоматы с газировкой стояли рядом, серые, железные шкафы, похожие на роботов из ранней фантастики. Очередь к ним была небольшой — человека три.

Юра подошел первым. Достал из кармана три копейки.

На поддоне автомата стоял один-единственный граненый стакан. Мокрый. Из него только что пил какой-то грузный мужчина, вытирая усы.

В 2024 году Юра ни за что бы не стал пить из общей посуды. Гермофобия, ковид, гигиена — эти слова были прошиты в подкорке. Но здесь…

Здесь был ритуал.

Юра взял стакан. Перевернул его, нажал на донышко в специальном углублении. Фонтанчик воды с шипением омыл стекло изнутри. Раз, два, три. Чисто.

Он поставил стакан под краник. Бросил монетку. Щелчок, гудение — и в стакан полилась струя: сначала прозрачная газировка, потом — желтый сироп «Дюшес».

Напиток вспенился, пузырьки ударили в нос.

Юра выпил залпом.

Вода была ледяной, колючей, сладкой до приторности, но именно той, какая нужна в тридцатиградусную жару. Вкус детства. Вкус сиропа, который наливали щедро, не жалея.

— Мне! Теперь мне! — Вера прыгала рядом.

Юра снова помыл стакан. Налил ей. Потом родителям.

— Хороша водичка, — крякнул отец, вытирая губы платком. — Ну что, товарищи отдыхающие? Куда двинем? На карусели или сперва подкрепимся?

— Мороженое! — хором сказали Вера и мама.

— Мороженое так мороженое. Кто я такой, чтобы спорить с большинством. Демократия.

Очередь в киоск «Мороженое» была длиннее, чем к автоматам. Она извивалась змеей, но никто не роптал. Стояние в очереди было частью социального взаимодействия. Здесь знакомились, флиртовали, воспитывали детей.

— Юрка, смотри! — толкнула его в бок Вера. — Вон там, смотри, какой парень! С гитарой!

Юра посмотрел. На лавочке сидела компания. Парни в клешах (первые ласточки моды), с длинными волосами. Один настраивал гитару.

— Стиляги, — неодобрительно буркнул отец. — Волосы отрастили, как девицы. Работать надо, а они струны дерут.

Юра промолчал. Он знал, что через десять лет эти «стиляги» станут инженерами, врачами, а кто-то сопьется. А пока они просто молодые. Как и он. Только он — старый внутри.

Наконец подошла их очередь.

— Вам какое? — продавщица в белом накрахмаленном колпаке смотрела строго.

— Четыре пломбира. В стаканчиках.

Юра получил свое сокровище. Вафельный стаканчик, чуть примятый с боку. Сверху — круглая бумажная наклейка с надписью «Пломбир. ГОСТ 117−41. Цена 19 коп.».

Он аккуратно отлепил бумажку, слизал с нее сладкие остатки (так делали все). Потом откусил край стаканчика вместе с холодным белым шаром.

Вкус.

Юра закрыл глаза.

Это было не просто мороженое. Это был сливочный взрыв. Плотная, жирная, насыщенная масса, которая пахла коровой, лугом и счастьем. В нем не было льдинок. Не было химического привкуса ванилина. Только чистое молоко и масло.

Он ел и чувствовал, как внутри разжимается какая-то пружина, которая была сжата последние дни. Экзамены, Золотницкий, страхи — все это отступило. Осталось только солнце, музыка оркестра и вкус пломбира.