Юра сделал полшага вперёд. Вторгся в личное пространство. Наклонился. Теперь его лицо было на уровне лица сидящего мажора.

В глазах Юры не было шестнадцатилетнего пацана. Там был тридцатичетырёхлетний мужик, который видел вещи пострашнее, чем наглый сынок дипломата. Там была тьма. Тяжёлая, взрослая, опасная тьма.

— Я сказал: встань, когда с тобой разговаривают, — повторил Юра почти шёпотом. — Или папа не научил хорошим манерам? Забыл рассказать, что хамить женщинам — это не признак элиты, а признак лакея?

Блондин дёрнулся. Слово «лакей» ударило больно. Он попытался вскочить, сохранить лицо, но поза сидящего была невыгодной. Он оказался в ловушке.

— Ты кто такой вообще? — прошипел он, отбрасывая окурок. — Ты знаешь, с кем ты говоришь? Я — Золотницкий. Игорь Золотницкий. Мой отец…

— Твой отец, наверное, достойный человек, раз ему не стыдно носить эту фамилию, — перебил Юра. — А вот тебе она велика. Жмёт.

Он выдержал паузу, глядя Золотницкому прямо в зрачки, не давая отвести взгляд. Дуэль взглядов длилась секунды три, но показалась вечностью. И Игорь моргнул первым. Он отвёл глаза. Он сломался. Потому что за его спиной был только папа и джинсы, а за спиной Юры — опыт двух жизней.

— Я — тот, кто займёт твоё место, Игорь, — сказал Юра, выпрямляясь. — Бюджетное место. Так что привыкай подвинутся.

Он повернулся к Свете, которая стояла, забыв дышать, и смотрела на него так, словно он только что убил дракона.

— Пойдём, Света. Нас ждут. Не будем мешать гражданам готовиться к карьере швей-мотористок. Судя по уровню интеллекта, им это ближе.

Он взял её под руку — галантно, бережно — и повёл к дверям училища. Спиной он чувствовал, как Золотницкий сверлит его взглядом, полным бессильной, ядовитой ненависти.

— Ты… ты псих, — прошептала Света, когда они отошли. — Ты знаешь, кто это? Это же Золотницкий! Его отец в «Войне и мире» играл! Он тебя сожрёт!

— Пусть подавится, — буркнул Юра. — Зубы обломает.

Но внутри он понимал: он только что нажил врага. Серьёзного, ресурсного врага. Война началась ещё до первого звонка.

Но отступать было некуда. Впереди была тяжёлая дубовая дверь, за которой решалась судьба. И сейчас он толкнёт эту дверь ногой.

Коридор второго этажа был похож на предбанник чистилища. Здесь уже не шумели. Здесь царила та ватная, звенящая тишина, которая бывает в больницах перед операционной. Люди сидели на банкетках вдоль стен, уткнувшись в колени, шевелили губами, повторяя тексты, или просто смотрели в одну точку, прощаясь с мечтой.

Из-за высоких, обитых дерматином дверей доносились приглушённые голоса. Иногда — обрывки пения. Иногда — топот, словно там кого-то били. Иногда — громкий хохот комиссии, от которого у сидящих в коридоре холодело внутри: смеются — значит, издеваются.

— Громова! — гаркнул секретарь, щуплый паренёк в очках, выглянувший из двери. — Кто Громова? Заходим!

Света вздрогнула всем телом. Посмотрела на Юру дикими глазами.

— Дыши, — шепнул он ей, сжав ледяную ладонь. — Ты — огонь. Они — дрова. Иди.

Она кивнула, судорожно выдохнула и шагнула в проём. Дверь захлопнулась, отрезая её от мира.

Юра остался ждать. Он прислонился ухом к прохладному косяку. Слышимость была плохая, но различить интонации было можно.

Сначала Света что-то бормотала. Видимо, отвечала на анкетные вопросы. Потом повисла пауза. И началсь басня.

Крылов. «Стрекоза и Муравей».

Юра поморщился. Света читала быстро, сбивчиво, «давала» лишнего наигрыша. Голос звенел на высоких нотах, срываясь в визг. Это было плохо. Это было «тюзовски». Комиссия молчала — страшный признак. Они даже не останавливали, просто давали ей утонуть.

«Остановись, дура, — мысленно молил Юра. — Перестань скакать. Включи низы».

Словно услышав его, за дверью что-то изменилось. Голос Светы оборвался на полуслове. Тишина длилась секунд пять.

А потом она заговорила снова.

Но это была уже не басня.

— Я — чайка… — донеслось из-за двери.

Тихо. Глухо. Без звона.

Юра закрыл глаза, представляя, что там происходит. Он знал этот тон. Тон исповеди.

— Нет, не то… Я — актриса… Ну да…

Голос за дверью крепчал, наполнялся той самой тёмной, вибрирующей силой, которую они нащупали в пятом классе. Она не играла перед комиссией. Она рассказывала им свою боль. Про маму-библиотекаршу, про шёпот, про страх быть никем.

За дверью стало совсем тихо. Комиссия перестала скрипеть стульями. Перестала шуршать бумагами. Магия работала. Огонь плавил фарфор.

— … Груба жизнь! — выкрикнула Света финальную фразу, и в этом крике было столько отчаяния, что даже парень-секретарь, стоявший рядом с дверью, перестал ковырять в носу и замер.

Пауза. Долгая, тягучая пауза.

— Достаточно, — раздался мужской голос. Спокойный, без насмешки. — Идите, деточка. Следующий!

Дверь распахнулась. Света вывалилась в коридор, как из горящего танка — красная, растрёпанная, с безумным взглядом.

— Ну как? — она схватила Юру за грудки. — Я всё забыла! Я басню скомкала! А потом… потом меня понесло! Юра, я бред несла?

— Ты их сделала, — он быстро, ободряюще сжал её плечи. — Я слышал тишину. Это победа. Иди воды попей, тебя трясёт.

— Следующий! Лоцман!

Юра отпустил её, поправил воротник рубашки. Глубоко вдохнул, загоняя внутрь всё лишнее: волнение, шум коридора, лицо Золотницкого.

Включил «ноль». Включил «хирурга».

Шаг. Порог.

Аудитория была огромной, залитой солнцем. Паркет блестел. Вдоль длинного стола, накрытого зелёным сукном, сидели боги.

В центре — ректор, Борис Евгеньевич Захава. Массивный, седой, с лицом римского патриция. Рядом — Этуш, молодой, с хитрым прищуром Саахова, которого вся страна знала по «Кавказской пленнице». Ещё какие-то люди, уставшие, потные, обмахивающиеся веерами из анкет. Перед ними стоял графин с тёплой водой и гора папок.

Они смотрели на Юру без интереса. Очередной мальчик. Рубашка в клетку, брюки пузырятся. Фактура средняя. Герой-любовник? Вряд ли. Характерный? Может быть. Социальный герой? Скорее всего.

— Фамилия? — спросил Этуш, не глядя на абитуриента, что-то помечая в списке.

— Лоцман. Юрий Павлович.

— Лоцман… — Этуш хмыкнул. — Корабельная фамилия. Ну что ж, Юрий Павлович, куда плывём? Что читать будем?

— Басню. Крылов. «Волк и Ягнёнок».

Комиссия едва слышно вздохнула. Это был самый заезженный репертуар. Каждый третий читал про Волка и Ягнёнка, обычно изображая Волка басом, а Ягнёнка — писклявым фальцетом. Это считалось верхом мастерства в школьной самодеятельности.

— Оригинально, — съязвила полная дама с высокой причёской. — Ну, удивите нас. Покажите нам злого волка.

Юра стоял посреди зала, на том самом «лобном месте», где минуту назад стояла Света. Он чувствовал на себе их взгляды — ленивые, скептические. Они ждали клоунады. Ждали, что он сейчас начнёт рычать и топать ногами.

Вместо этого он осмотрелся. Увидел венский стул, стоящий у стены.

— Можно мне стул? — спросил он.

Захава поднял брови.

— Стул? Вы устали, молодой человек?

— Нет. Мне нужен реквизит.

— Берите, — махнул рукой ректор. — Хоть рояль, если сдвинете.

Юра взял стул. Поставил его в центр. Но не сел. Он поставил его спинкой к комиссии. Положил руки на спинку, как на трибуну подсудимого. Или как на край могилы.

Пауза.

Он не стал менять голос. Не стал делать «лицо». Он просто вспомнил Отрадное. Вспомнил ту тоску, которая была в его глазах у Вершинина. Вспомнил Золотницкого, который сидел на скамейке и решал, кому быть швеёй, а кому — артистом.

И начал читать.

— У сильного всегда бессильный виноват…

Он произнёс это не как мораль басни. Он произнёс это как приговор. Тихо. Сухо. Страшно.

— Тому в Истории мы тьму примеров слышим, Но мы Истории не пишем…

Он смотрел прямо в глаза Захаве. Взгляд Юры был тяжёлым, немигающим. Взглядом человека, который знает, как работает эта система. Который знает, что справедливости нет. Что если ты Ягнёнок — тебя съедят, как бы ты ни оправдывался.