— Острый, — констатировала она. — И язык, и глаз. Марк сказал, ты ему свет поправил. Сказал, что у тебя «чутьё». Это правда?

— Марк Семёнович преувеличивает. Я просто выключил лишнее.

— В искусстве это самое сложное, — серьёзно сказала она. — Выключить лишнее. Обычно все стараются добавить. Больше крика, больше слёз, больше софитов. А ты убрал.

Она помолчала, разглядывая его, словно пытаясь найти подвох.

— Почему театр? — спросил она вдруг. — Ты не похож на тех, кто хочет на сцену.

— А на кого я похож?

— На того, кто хочет этой сценой управлять. Или взорвать её к чёртям. У тебя взгляд… тяжёлый. Не актёрский. Актёры — они как зеркала, отражают то, что им дадут. А ты сам светишься. Тёмным светом.

Юра почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эта девочка видела слишком много. Интуиция у неё была звериная.

— Я просто ищу место, где не нужно врать, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал просто. — Или где враньё хотя бы называют искусством.

Света усмехнулась, поправила лямку тубуса.

— Красиво завернул. Годится.

Она развернулась и побежала дальше вверх.

Они вышли в огромное, пустое фойе первого этажа. Зинаида Петровна уже закрыла свою будку и ушла, оставив вместо себя лишь запах валокордина. Люстра под потолком была погашена, и зал освещался только косыми лучами закатного солнца, бьющими сквозь высокие окна. Пылинки в этих лучах казались золотыми монетами.

Света подошла к одной из колонн, бросила тубус на пол.

— Стой, — сказала она.

Юра остановился.

— Мне помощь нужна, — выпалила она резко, глядя куда-то в сторону портрета Микояна. — Партнёр нужен.

— Для чего?

— Для поступления. В Щуку.

Она наконец посмотрела на него. В её глазах исчезла бравада, осталась только усталость и какая-то детская растерянность.

— Я подготовила басню и прозу. А с отрывком беда. Нужен диалог. Я хочу взять сцену из «Чайки». Финал. Треплев и Нина.

— Классика, — кивнул Юра. — Опасно. На этом сотни срезаются. Комиссия этот текст наизусть знает, их тошнит уже от «люди, львы, орлы и куропатки».

— Я не монолог хочу! — она топнула ногой. — Я диалог хочу. Ту сцену, где она приходит к нему. Прощание. Там… там нерв. Там всё на разрыве.

— Ну так возьми кого-нибудь из кружка. Вон, Дима Воронов…

— Димка старый, он уже студент, ему некогда, — отмахнулась она. — А остальные… Деревянные они, понимаешь? Я им: «Я чайка!», а они на меня смотрят как… Не верю я им. А если я не верю — я играть не могу.

Она шагнула к Юре. Близко. Он почувствовал запах её волос — тот самый, акварельный, смешанный с запахом старого здания.

— Подыграй мне, — попросила она. Не приказала, а именно попросила. Тихо. — Мне нужен Треплев. Не красивый мальчик, а… сломанный. Умный. И злой. Как ты.

Юра смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается протест. Играть Треплева? Самоубийцу-неудачника? В шестнадцать лет?

Но с другой стороны…

Это был вызов. И это был шанс. Шанс подобраться к ней ближе. Шанс понять её. И шанс проверить себя.

— Я не актёр, Света, — сказал он, пытаясь сохранить остатки обороны. — Я свет выключать умею, помнишь?

— Ты врёшь, — она улыбнулась, и эта улыбка была похожа на солнечный зайчик. — Ты актёр. Я вижу. У тебя внутри… бездна. Как у Кости Треплева. Давай попробуем? Просто попробуем. Завтра. Если не пойдёт — я отстану.

Юра молчал. Он смотрел на пылинки, танцующие вокруг её головы, образуя подобие нимба.

Взрослый циник внутри него говорил: «Беги, дурак. Это ловушка. Ты влюбишься, а ей шестнадцать, и она улетит в свою славу, оставив тебя с простреленной головой, как того же Треплева».

А подросток Юрка, чьё сердце сейчас колотилось в грудной клетке как пойманная птица, орал: «Соглашайся! Идиот, соглашайся!».

— Завтра в шесть? — спросил он.

Света выдохнула. Плечи её опустились.

— В шесть. Здесь. Марк ключи даст от малого класса.

Она наклонилась, подхватила свой тубус.

— Спасибо, Лоцман. Ты… ты настоящий.

— Посмотрим, — буркнул Юра. — Может, я галлюцинация.

— Если галлюцинация, то очень качественная, — она снова стала прежней — колючей, насмешливой. — Ладно, пошли. А то вахтёр сейчас запьёт нас тут, будем ночевать с портретами вождей.

Она направилась к выходу, звонко цокая каблучками босоножек по мрамору. Юра пошёл следом, глядя на её прямую спину.

Он только что подписал контракт. И, кажется, кровью. Играть Чехова с этой девчонкой — это было посильнее, чем разминировать бомбу. Потому что бомба может просто взорваться. А Чехов может вывернуть душу так, что обратно не засунешь.

— Ты текст-то знаешь? — бросила она через плечо, толкая тяжёлую дверь.

— Я его знаю лучше, чем таблицу умножения, — ответил Юра, выходя на залитую закатным солнцем улицу.

— Выпендрёжник, — констатировала Света. — Мне нравится.

Улица Алабяна встретила их золотым, густым светом закатного солнца, которое уже зацепилось брюхом за крыши сталинок, но всё ещё грело щедро, по-летнему. Жара спала, уступив место той особой вечерней прохладе, когда асфальт отдаёт накопленное за день тепло, и город начинает дышать.

Они шли рядом, но не слишком близко — сохраняя пионерскую дистанцию в полметра. Света, закинув тубус за спину как винтовку, шагала широко, размашисто, то и дело поправляя лямку сандалии. Юра шёл чуть отставая, засунув руки в карманы брюк, и слушал ритм их шагов. Цок-цок — её каблучки. Шарк-шарк — его кеды.

Мимо, шипя и фыркая, проползла поливальная машина — пузатый голубой ЗИЛ с оранжевой мигалкой. Мощные струи воды ударили в бордюр, смывая пыль, прибивая тополиный пух. Радуга вспыхнула в водяной взвеси на секунду и погасла.

Света взвизгнула, отскакивая в сторону, чтобы не обрызгало, и едва не врезалась в Юру. Он инстинктивно подхватил её за локоть.

— Осторожно, — сказал он. — Смоет.

Она замерла на мгновение. Её кожа под его пальцами была тёплой, живой. Юра тут же разжал руку, словно обжёгся.

— Не смоет, — она отряхнула подол платья, хотя капли до неё не долетели. — Я непотопляемая. Слушай, а ты где живёшь? На Песчаной, говоришь?

— Нет, школа на Песчаной. А живу я здесь. Семьдесят шестой дом.

Света остановилась, удивлённо подняв брови.

— Да ладно? Это же соседний двор. Окна на помойку или на детскую площадку?

— На площадку.

— Значит, соседи, — она хмыкнула. — Странно. Почему я тебя раньше не видела? Я всех парней в округе знаю. Ну, по крайней мере, тех, кто чего-то стоит. Ты прятался?

— Маскировался, — усмехнулся Юра. — Сидел в засаде, ждал подходящего момента.

— И дождался?

— Вроде того.

Они двинулись дальше. Теперь дистанция между ними сократилась. Невидимая стена, которую строят незнакомые люди, рухнула после того, как он поддержал её у дороги.

— Ты спрашивал, почему театр, — заговорила Света вдруг, меняя тон. Теперь в её голосе не было иронии, только какая-то глухая, злая серьёзность. — Знаешь, моя мама работает в библиотеке. В районной, на Соколе. Она там уже двадцать лет. Двадцать лет, Юра! Книжки выдаёт, формуляры заполняет, пыль вытирает. Тишина, шёпот, «не шумите, пожалуйста». Она приходит домой и молчит. У неё голос сел от того, что она всю жизнь шёпотом говорит.

Света пнула камушек, попавшийся под ноги. Тот улетел в траву.

— Я так не хочу, — продолжила она страстно. — Я не хочу шёпотом. Я кричать хочу. Хочу, чтобы меня слышали. Чтобы я вышла на сцену — и триста человек в зале дышать забыли. Чтобы они плакали, когда я плачу, и смеялись, когда я смеюсь. Это власть, понимаешь? Покруче, чем у любого секретаря райкома. Власть над душами.

Юра слушал её и чувствовал, как внутри шевелится что-то давно забытое. Узнавание. Он помнил это чувство. Ему самому было двадцать, когда он так же, с пеной у рта, доказывал отцу, что искусство важнее инженерии.

— Это опасная власть, — сказал он тихо. — Она выпивает. Ты отдаёшь им всё, а они похлопали, надели пальто и пошли ужинать. А ты стоишь пустой, как выеденное яйцо.