— К Марку, значит… — протянула она задумчиво. — Он в подвале, где ж ему ещё быть, сумасшедшему. Гоняет своих архаровцев с утра, ни поесть не даст, ни передохнуть. Только ты тихо, слышишь? Он сегодня в ударе, кричит так, что люстра трясётся. У них прогон. Если помешаешь — он тебя сожрёт и фамилии не спросит.

— Я буду тише мыши, Зинаида Петровна. Тенью проскользну, дыхание затаю.

— Иди уж, тень, — она махнула пухлой рукой с массивным перстнем с красным камнем. — Налево, потом вниз по лестнице, до конца тёмного коридора. Четырнадцатый кабинет. И ноги вытри, только полы помыли!

— Благодарю!

Юра церемонно кивнул и двинулся в указанном направлении, стараясь не стучать подошвами кед по мраморному полу. Спиной он чувствовал, что Зинаида Петровна смотрит ему вслед с лёгким одобрением. Первый кордон пройден. Театр начинается не с вешалки, театр начинается с вахтёра, который решает, достоин ли ты войти.

Лестница в подвал была узкой, каменной, со ступенями, стёртыми посередине миллионами ног, прошедших здесь за двадцать лет. Чем ниже он спускался, тем ощутимее менялась атмосфера. Здесь благородный запах мастики сменялся запахом сырости, старой штукатурки, грима и нагретой пыли на лампах прожекторов.

Из глубины коридора, тускло освещённого одной-единственной лампочкой под потолком, доносились голоса. Точнее, один голос — громкий, срывающийся на фальцет, вибрирующий от страсти и отчаяния.

— … Нет! Нет и ещё раз нет! Петя, ты не мешок с картошкой тащишь, ты судьбу свою тащишь! Судь-бу! Почему у тебя лицо, как будто ты трамвай ждёшь на остановке? Где боль? Где преодоление⁈

Юра улыбнулся в полумраке. Режиссёр. Настоящий. Живой.

Он прошёл по тёмному коридору, заваленному какими-то фанерными щитами, старыми стульями без сидений и рулонами ковролина. Вот она, дверь. Обитая чёрным дерматином, с кое-как прибитым номером «14», написанным белой краской. Из-за двери, сквозь щели, пробивался свет и тот самый голос.

Сердце стукнуло в рёбра. Сейчас. За этой обшарпанной дверью — его мир. Пусть маленький, пусть самодеятельный, пусть кривой и косой, но мир. Мир, где можно спрятаться от реальности и создать новую.

Юра осторожно, стараясь не скрипеть петлями, взялся за ручку. Внутри всё сжалось от предвкушения. Первый шаг. Самый важный.

Дверь приоткрылась с едва слышным скрипом, словно неохотно впуская чужака в святая святых. Юра скользнул в образовавшуюся щель, стараясь слиться с полумраком, и тут же прижался спиной к холодной стене, чтобы глаза привыкли к смене освещения.

Зал оказался небольшим, гораздо меньше, чем рисовалось в воображении. Стены были выкрашены в чёрный цвет — смелая попытка провинциального авангарда создать модное пространство «black box». Окон не было, только под потолком гудели вентиляционные решётки, гоняя по кругу спёртый воздух, пропитанный запахом канифоли, старой пудры и человеческого пота.

В центре, на вытертом до белизны паркете, был обозначен «пятачок» сцены. Декораций минимум: пара разномастных венских стульев, грубый деревянный стол и какая-то рваная рогожа, брошенная на пол.

В луче мощного прожектора, бьющего откуда-то сверху, стоял парень.

Длинный, худой как жердь, с впалыми щеками и горящими, лихорадочными глазами. На нём была тельняшка с живописно разорванным воротом и штаны, подвязанные верёвкой вместо ремня. Он стоял, раскачиваясь, словно на палубе корабля в шторм, и смотрел куда-то поверх голов невидимых зрителей.

Это был Сатин.

А перед ним, в темноте импровизированного зрительного зала, метался маленький, полноватый человек в очках с толстой роговой оправой и растянутом сером свитере. Он всплёскивал руками, хватался за лысеющую голову, подбегал к самому краю сцены и отскакивал обратно, словно ужаленный током.

Марк Семёнович Гельфанд. Тот самый фанатик.

— Дима, соберись! — кричал Гельфанд, и голос его эхом отлетал от чёрных стен. — Ты понимаешь, что он пьян? Но пьян не водкой, а правдой! Он только что понял главное! А ты мне что даёшь? Комсомольское собрание? Где нерв? Где печень, я вас спрашиваю⁈ Давай, с куска «Всё — в человеке!». Пошёл!

Парень на сцене — Дима — закрыл глаза на секунду. Глубоко, судорожно вдохнул, собираясь с силами.

И начал говорить.

— Всё — в человеке, всё для человека! Существует только человек, все же остальное — дело его рук и его мозга! Че-ло-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!

Юра слушал, затаив дыхание.

Дима читал хорошо. Даже слишком хорошо для драмкружка при районном ДК. У него был поставленный, богатый обертонами голос, природный темперамент. Он чувствовал текст, понимал боль горьковских босяков. Но…

Внутренний режиссёр Юры — циничный профессионал с тридцатилетним стажем — тут же включил «сканер ошибок». Красные лампочки вспыхнули в голове.

«Пережимает, — холодно отметил Юра. — Слишком много пафоса. Он играет итог, лозунг, готовый вывод. А надо играть процесс. Мысль должна рождаться здесь и сейчас, мучительно пробиваясь сквозь пьяный угар и безнадёгу. А Дима выдаёт текст с транспаранта».

И ещё одно. Самое страшное. Свет.

Свет был выставлен чудовищно. Верхний прожектор бил Диме прямо в лоб, заливая всё пространство ровным, мертвенно-белым сиянием. Лицо актёра превратилось в плоский блин. Пропали тени, пропал объём, исчез драматизм ночлежки. Вместо таинственного полумрака подвала была стерильность операционной.

Это раздражало физически. Как фальшивая нота, взятая скрипачом, которую слышит человек с абсолютным слухом. Юра поморщился. Руки зачесались исправить. Невозможно смотреть, как хороший актёр тонет в плохом свете.

Дима продолжал, повышая голос:

— Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!

Гельфанд внизу замер, вытянув шею. Он был захвачен, он верил. Для него этот крик был вершиной искусства.

Юра перевёл взгляд на стену справа от входа, где в паутине проводов висел распределительный щиток. Старый, карболитовый, с рядами чёрных тумблеров. Подписи под ними были стёрты временем, но логика подсказывала: верхний ряд — общий заливающий свет, нижний — софиты и боковые прожекторы.

«Не лезь, — приказал он себе. — Ты никто. Школьник. Зритель с улицы. Тебя вышвырнут».

Но профессионализм — это не работа. Это диагноз. Это зуд, который невозможно унять усилием воли. Если ты видишь, как можно сделать лучше, и не делаешь — ты предаёшь профессию.

Юра бесшумно, на цыпочках, скользнул вдоль стены. Темнота скрыла движение. Гельфанд смотрел только на сцену.

Пальцы легли на тёплые, гладкие рычажки тумблеров.

«Если убрать верхний „залив“… — мозг просчитывал светотеневую партитуру мгновенно. — И добавить боковой контровой… Вот этот, третий слева. Он должен стоять у кулисы».

Щелчок тумблера прозвучал в тишине, как выстрел стартового пистолета.

Верхний свет погас. Зал мгновенно утонул в густой, вязкой черноте.

— Э⁈ — воскликнул Гельфанд. — Кто свет вырубил? Зинаида, ты балуешься?

Щелк.

Вспыхнул боковой софит, стоявший на полу. Луч света — резкий, косой, пыльный — ударил снизу вверх.

Он выхватил фигуру Димы из темноты, превратив его рваную тельняшку в рубище ветхозаветного пророка. Тени залегли в глазницах глубокими чёрными провалами, скулы заострились, нос стал хищным. Фигура Сатина выросла, отбросив на заднюю кирпичную стену гигантскую, ломаную тень, которая, казалось, жила своей жуткой жизнью, повторяя движения актёра с гротескным искажением.

Это было страшно. И это было невероятно красиво.

Дима на сцене не растерялся. Актёрский инстинкт сработал быстрее мысли: он медленно повернулся к источнику света, щурясь, словно крот, выползший на солнце. Смена освещения что-то переключила внутри него. Наигранный пафос ушёл, испарился, как дым. Осталась злая, сухая, концентрированная горечь.

— Ложь — религия рабов и хозяев… — прошептал он прямо в этот луч, и шёпот прозвучал громче крика, прорезав душный воздух подвала насквозь. — Правда — бог свободного человека!