Варвара невольно смутилась. Покраснела. Сжалась немного под одеялом, будто от его слов вдруг стало жарко. Она прикусила губу, отвернулась, но не отодвинулась. Всё ещё лежала рядом, чувствуя каждый вдох и выдох.

Матвей вдруг повернул голову и, не меняя тона, будто спрашивал о погоде:

— Откуда ты знаешь Лекса?

Варвара приподнялась на локте, глядя на него в упор, потом пожала плечами.

— А это важно?

— Очень, — с ленцой сказал Могилов. — Особенно интересно, откуда у ведьмы связи с криминальным авторитетом. Причём настолько тёплые.

Варвара закатила глаза и снова опустилась на подушку.

— Я случайно встретила его на каком-то байкерском фестивале. Там шампанское лилось рекой, а Лекс был весь из себя — пижон в костюме и с острым языком. Сначала я не знала, кто он. Он красиво ухаживал… — она замолчала, на губах появилась лёгкая улыбка воспоминания. — Цветы, дорогие подарки, внимание. Но мне этого уже было мало. Я только вышла из… скажем так, неудачных отношений. Где меня ломали, гнули, уничтожали. И от мужчин тогда хотелось только одного — чтобы не трогали.

Матвей внимательно смотрел на неё. Он не перебивал. Не делал замечаний. Просто молча наблюдал, как она говорит. Как у неё чуть дрожит голос на слове «уничтожали», как пальцы поглаживают край подушки, будто это помогает не расплескать слишком много из памяти.

— А потом… — Варвара усмехнулась, — Лекс прислал мне подарок. Без записки, без слов. Просто коробка. Внутри — руки моего бывшего. Красиво упакованные. В чёрный бархат.

Матвей не изменился в лице, но его глаза потемнели. Варвара чуть помолчала, потом добавила:

— После этого мы остались друзьями.

Он всё ещё молчал. Только смотрел. И Варвара вдруг поняла — он не ревнует, нет. Он наблюдает. За её эмоциями. За тем, как именно она вспоминает. Как будто пытается понять — не врёт ли. Или, может, просто учится её чувствовать.

Матвей смотрел на Варвару — точнее, на линию ключиц, чуть проступающую из-под ворота её тонкой рубашки. На шею — хрупкую, изящную, как у фарфоровой статуэтки. Одно нажатие — и человек исчезнет. Исчезнет вместе с этой хрупкостью, с легкой дрожью ресниц, с полуулыбкой, с замкнутой, но настоящей теплотой. Метка на его руке вспыхнула жаром. Почти болезненно. Как клеймо, как предупреждение.

Матвей резко отвернулся, словно от удара. Раздражение вспыхнуло внутри, жгучее, злое. Он ненавидел это состояние. Ненавидел, что тело предаёт его, требует близости, тепла, прикосновений, а разум в панике пытается сохранить дистанцию, которую они уже давно перешагнули.

Резко скинув одеяло, Могилов встал с кровати и начал одеваться. Резкие, порывистые движения. Рубашка не застёгивалась с первого раза — пальцы дрожали. Злость клубилась внутри, как черная буря. Он не знал, чего хочет на самом деле. Не знал, как вернуть всё обратно — себя прежнего, свою холодную стабильность, свою скучную, но контролируемую жизнь.

Он не успел натянуть куртку, когда почувствовал лёгкое прикосновение — ладонь девушки мягко легла ему на плечо. Неуверенно. Почти робко.

Сработал инстинкт. Одно резкое движение — и её запястье оказалось у него в стальной хватке. Поворот — и вот она уже прижата к стене. Она не могла не чувствовать его вес, его дыхание, его злость. Он вглядывался в её лицо, в её глаза, пытаясь найти там страх. Оцепенение. Слезы. Паническую мольбу о пощаде. Но — ничего.

Просто взгляд. Чуть испуганный, но спокойный. Она не дрожала. Не шептала, чтобы отпустил. Просто смотрела. Как будто знала, что он не причинит ей зла. Или как будто ей уже всё равно. Это бесило сильнее всего. Могилов стиснул зубы.

— Убью потом, — рыкнул он ей в лицо, не узнавая собственный голос — низкий, с хрипотцой, сорванный сдержанным напряжением. — Не сейчас.

И ушёл. Громкий хлопок двери отразился жутким эхом в квартире. Варвара осталась стоять у стены, прижимая к себе ладонью краснеющее запястье. Воздух был натянут, как струна. Тишина — звонкая, как после взрыва.

А за дверью — Матвей, идущий по коридору в ночь, где, возможно, снова сможет дышать. Или хотя бы сделать вид.

Могилов ворвался в управление, будто вломился в чужой дом — слишком резко, слишком злой, слишком живой для этого места, где даже воздух был пропитан чем-то мертвенно-ровным. Бахнула за ним дверь. По коридору разнеслось глухое эхо шагов, в котором слышалась злость, тяжесть, усталость и… ненависть. К себе.

Он шел быстро, почти с рычанием, и если кто-то и хотел поприветствовать его — не решился. Да и зачем? Он и так весь был как сплошное «не подходи — убьёт».

В приёмной — группа Смертей, уютно устроившихся на кожаных креслах, пили кофе и тихо посмеивались над чем-то своим. Один даже закусил печенькой.

— А ну встали, твари, — зарычал Могилов. — Работать надо, а не ржать, как в яслях.

Мрак и тишина встали мгновенно. Кофе пролилось на чей-то плащ, печенька с глухим «хрясь» раскололась пополам в чужой руке. Никто не возразил. Даже не дернулся. Матвей не стал задерживаться — ему было всё равно. Не они вызывали бурю под кожей, не их хотелось разорвать в клочья.

Он направился вглубь — к айтишникам. Свет там был ярче, воздух — суше, пахло пластиком и дешевым энергетиком. Компания программистов, окружённых мониторами, беззаботно играла в какую-то игру — экраны вспыхивали магией, монстрами и виртуальными взрывами. Смех. Щёлканье мышей.

— Офигели, что ли⁈ — рявкнул Матвей, как гром. — У вас тут хакеры из Ада лезут в нашу сеть, а вы тут в башенки играете⁈

Смех оборвался. Один из парней нервно ткнул «выход» из игры, другой уронил мышь.

— Если через трое суток я найду в сети ещё хоть одного шпионского зонда, — продолжил Могилов, шагая по кабинету, как хищник в клетке, — вы у меня пойдёте на перезагрузку всей инфраструктуры вручную. Буквально. Без автоматизации. Прямо отсюда — в отдел Сортировки. Поняли?

Они кивнули. Перепуганные, белые и дрожащие, как осиновый лист на ветру.

— Поняли⁈ — взвыл он.

— Д-да, Матвей Денисович!

Матвей развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью так, что пыль с потолка посыпалась. Он шагал всё тем же звериным, жестким шагом. В груди продолжала бурлить злоба. Но не на программистов. Не на Смертей. На себя. Потому что он не должен был чувствовать ничего — ни привязанности, ни боли, ни желания. А чувствовал. И с этим не знал, что делать.

Наконец, он остановился у двери Тамары. Постучал, не дожидаясь ответа, вошёл. Тамара сидела за столом, листая какие-то архивы. Увидев Матвея, натянуто улыбнулась, поднялась с места.

— Спасибо за помощь с Лексом. — Её голос звучал мягко, почти дружелюбно. — То, что ты забрал его душу на себя — это…

— Пустяки, — отмахнулся Матвей. — Мне нужно другое. Давид Чернов. Всё, что знаешь.

Улыбка на лице Тамары погасла, словно лампочку выключили. Она кивнула и медленно опустилась обратно на стул, жестом приглашая Матвея сесть.

— Это будет долгая история, — тихо сказала она, — и не самая приятная.

Тамара устало вздохнула, сцепила пальцы и отвела взгляд в сторону, будто пытаясь поймать нужные воспоминания в закоулках разума.

— Давид Чернов… — начала она, глядя куда-то мимо Матвея. — Маг высшей категории. Артефактор. Один из лучших. Когда-то приближённый к самой верхушке управления. Его уважали, боялись, слушались. Неофициально его называли правой рукой Первого. Но потом…

Пальцы женщины сжались крепче.

— … потом он исчез. Просто. Исчез. Без следа. А спустя год — его нашли. То, что от него осталось. Сожжён под протокол. Обвинение — предательство. Но подробностей никто никогда не говорил. Даже в верхних эшелонах об этом старались не распространяться. Официально — закрытый случай. Неофициально — ходячая легенда, которая пугает даже Жнецов.

Матвей слушал молча, глаза его оставались непроницаемыми, но внутри всё напряглось. Пауза повисла. Он склонил голову чуть вбок, будто невзначай.

— Значит, точно мёртв, — сказал он. — И детей у него, выходит, не было?