Тамара покачала головой с удивительной для неё уверенностью.

— Ни одного. За этим точно следили. Чернов был под наблюдением почти до самого конца. Он не был типом, склонным к семье, к обычным человеческим привязанностям. Он слишком… системен был. В этом и была его сила. Ни слабостей, ни изъянов. Ни детей.

Могилов прищурился, будто проверяя, не врёт ли она, но Тамара не отводила взгляд. Абсолютная уверенность. Абсолютное знание.

Некоторое время они оба молчали. В кабинете было тихо, только вдалеке, за стеной, жужжали системы кондиционирования.

— Матвей, — вдруг сказала она, чуть тише, и в её голосе сквозила странная тень, — скажи… кто у нас Главный?

Могилов замер. Едва заметно моргнул. И пауза. Веки его чуть дрогнули.

— Мы все знаем, что он есть, — продолжила Тамара, медленно, будто боясь говорить об этом громко. — Он подписывает приказы. От его имени приходят распоряжения. Но… кто он? Как он выглядит? Его имя? Когда ты в последний раз видел его?

Матвей не ответил. Потому что не мог. Он вдруг понял, насколько это ненормально — знать, что Главный есть, чувствовать его силу, получать его приказы, и не знать ничего другого. Ни имени. Ни голоса. Ни лица. Только чувство — будто за тобой всегда кто-то смотрит.

— Это… не важно, — глухо сказал он, но уверенности в голосе не было.

Тамара отвела глаза и вяло усмехнулась.

— Вот и я так думала. Пока не начала задавать вопросы.

Они немного помолчали.

— Я, — медленно проговорила Тамара, откинувшись на спинку кресла, — работаю здесь больше пятидесяти лет. Полвека, Матвей. Полвека. И до сих пор не знаю, на кого я работаю. И зачем.

Она не смотрела на него. Говорила словно в пустоту, как будто озвучивая что-то давно зреющее внутри. Голос её звучал устало, но спокойно. Не было ни истерики, ни обвинений. Только глухая, плотная пустота.

Могилов фыркнул. Усмешка вышла жесткой, почти язвительной:

— Назревает раскол в идеологии?

Тамара усмехнулась в ответ, нервно, будто только что поняла, насколько абсурдны её слова.

— У нас очень странная контора, Матвей. — Она наконец перевела на него взгляд. — Почему мы вообще делим души? Почему не отправлять всех по-честному: в ад — за грехи, в рай — за добрые дела? Почему вот это всё — контракты, серые зоны, пломбы, проклятые маги и бюрократия до небес? Кто вообще придумал, что душу можно отдать в аренду?

Матвей слушал молча, не перебивал.

— Почему бы не просто… не отпустить? — пробормотала она и обхватила себя за плечи, как от холода. — Кто на этом выигрывает?

Он медленно подошёл ближе. Его глаза были, как и всегда, спокойны и ровны. Но в глубине — тревожная тень.

— Тебе стоит меньше задавать вопросов, Тамарочка, — негромко сказал он. — Так дольше проживёшь.

Она кивнула. И это не было сарказмом, не было покорностью. Это было — понимание.

— Ты прав, — тихо ответила она. — Абсолютно прав.

Могилов сидел в кабинете, запрокинув голову назад. Свет тусклой люстры отсекал резкими бликами скулы, тени ползли по щекам, затаив дыхание. В кабинете Сухова было прохладно — кондиционер тихо шипел под потолком, нагнетая сухой воздух. Холод не мешал. Даже наоборот — успокаивал. Притуплял острые углы мыслей, вытягивал из вен остатки злости, хоть ненадолго.

Под рукавом запястье снова обожгло жаром — татуировка, проклятая метка, живая, будто живёт собственной жизнью. Нервная, голодная. Её пульсация больше напоминала о том, что он связан. Всё ещё связан.

Сухов сидел напротив, в своём кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, смотрел на друга через тонкую плёнку табачного безразличия. В руках у него была папка — он полистал её для приличия, будто сам себе напоминая, что хоть кто-то из них должен делать вид, что всё под контролем. Затем с коротким фырканьем швырнул бумажки обратно на стол.

— Завтра, — начал он после паузы, — хотят устроить внезапный корпоратив. Что-то вроде «вливания позитива в коллектив»… — Он скривился. — Даже для нас звучит как идиотизм.

Матвей не реагировал. Вообще никак. Даже не повёл бровью. Сухов пристально всмотрелся в него. И снова заговорил, уже в ином тоне, более серьёзно:

— Слушай, а тебе самому не кажется странным… — он сделал паузу, нащупывая нужные слова, — … что у Варвары такие связи? Не на уровне «кто-то из управления поздоровался», а прям… Лекс. Тот самый Лекс.

Матвей наконец шевельнулся. Повернул голову медленно, как будто каждое движение требовало усилия. Его взгляд был тёмным, будто изнутри, под зрачками, копошилось нечто угрожающее.

— Всё равно, — сухо сказал он.

Сухов не отводил взгляда. Некоторое время они просто сидели в тишине. Вентилятор в углу кабинета зажужжал громче, капля воды стукнула в пластиковый поддон кулера. Больше ничего. Тишина была плотной, вязкой. В ней таилось слишком многое, чтобы кто-то осмелился назвать это покоем.

— Я разберусь, — сказал Иван чуть позже. Его голос был ровным, безэмоциональным, почти автоматическим. — С Лексом. С ней. Со всем этим.

Могилов поднялся. Его движения стали резкими, как у зверя, которого загнали, но он ещё не сломлен. Он прошёл мимо стола, мимо Ивана, не задержавшись, не обернувшись.

— Куда? — Сухов поднял брови.

Матвей остановился у двери. Его рука легла на ручку, сжала металл с нечеловеческой силой. Он повернул голову через плечо — в полумраке кабинета лицо его выглядело вырезанным из серого камня.

— Думаю… мне стоит хотя бы попрощаться.

Он ушёл. Дверь за ним захлопнулась, и этот звук был, как выстрел. Ровный, решительный. Иван остался один. Несколько секунд он просто сидел, глядя в пустую стену. Потом вытянул руку, поймал со стола шоколадную конфету из чьего-то недоеденного пакета, и, развернув фантик, пробормотал себе под нос с усталой ухмылкой:

— Попрощаться… Конечно.

Сухов откинулся в кресле, взглянул на гаснущий экран монитора, затем протянул руку к кнопке на панели внутренней связи. Его пальцы двигались неторопливо, будто он давал себе ещё одно мгновение подумать. Нажал. Глухо щёлкнуло соединение.

— Галина. Марго. Ко мне. Срочно, — голос прозвучал тихо, но в нём не было ни намёка на просьбу.

Прошло всего несколько минут — точнее, три, потому что Сухов считал — прежде чем в дверях появились две фигуры. Они вошли без стука, как и подобает тем, кто служит смерти не по формальности, а по сути.

Галина — тонкая, как отточенный клинок, волосы стянуты в идеальный пучок, лицо без эмоций, но взгляд… Взгляд был острым и колючим. От него хотелось отвернуться. Марго — её противоположность. Яркая, с чуть тронутыми блеском губами, в сером костюме с алым шарфом, который выбивался из общего мрачного дресс-кода, как капля крови на снегу. Она слегка усмехнулась, заметив, что Иван снова курит, хотя не должен.

— У вас будет задание, — сказал он, не теряя времени. — Очень личное. Очень конфиденциальное. Ни записи, ни рапортов, ни внутреннего аудита.

Они переглянулись, как умеют только те, кто видел смерть с самых уродливых ракурсов. Поняли без слов.

— Интересно уже, — бросила Марго, отступая на шаг, чтобы принять позицию «слушаю».

— Мы сделаем, — коротко добавила Галина. — Каков приказ?

— Пока это всё. Ждите. Сигнал будет только через меня. И — никакой самодеятельности. Даже если пахнет крупной добычей.

Обе кивнули, синхронно, почти зеркально. И исчезли — не вышли, а растворились, как это умели только Смерти, когда становились невидимыми для живых и почти живых.

Сухов выдохнул и затушил сигарету, даже не сделав ни одной затяжки.

А тем временем… Метро. Угрюмое, сырое, тянущее сквозняком с глубоких путей. Лампы тускло мигали, отбрасывая мрачные отсветы на стены, покрытые трещинами и плесенью, которую не могли вывести уже полвека. Люди спешили, плыли мимо — шумные, раздражённые, живые.

Матвей спускался медленно, будто шаг за шагом погружаясь в вязкую темноту. Он не видел лиц. Не слышал голосов. Всё воспринималось фоном — мутным, пронзённым раздражающим ритмом чужой жизни.