Матвей стоял, не двигаясь. Татуировка на запястье пылала невыносимо, сердце будто крошилось, рассыпалось под кожей на мелкие острые обломки. Воздух будто стал гуще, время — тише.

Он медленно опустил голову и выдохнул.

«Прощай, ведьма.»

Матвей вернулся в управление как в кошмар наяву. Каждая ступенька лестницы отзывалась тупой болью в ногах, каждое движение давалось с усилием, будто его тело стало чужим, неуправляемым. Он шел по коридору, как автомат, не глядя по сторонам, не замечая ни серых стен, ни знакомых лиц. Сердце будто выжали — опустошённое, расколотое, неспособное к восстановлению. Этого чувства он не знал раньше. Это было нечто новое. И паршивое. До одури.

Марго, проходя мимо, обронила вскользь, даже не сбавив шага:

— Тебя Сухов искал, Матвей Денисович.

Он едва кивнул и продолжил идти. Его шаги звучали глухо, как удары молота по крышке гроба.

Кабинет начальника, как всегда, был полон пыли, документов и напряжения. Матвей вошёл, не постучав. Иван Сухов, сутулясь, стоял у окна, сквозь которое проникал блеклый свет. Он нервно курил — редкость для Сухова — и обернулся сразу, как только услышал скрип двери.

— Мы не можем больше тянуть, Матвей, — начал он, не отходя от стекла. — Главный требует душу Моревны Шкалины. Сегодня. К концу смены.

Могилов не ответил сразу. Он медленно прошёл к креслу и сел, как человек, которому тяжело даже дышать. Его лицо было будто высечено из камня: мёртвое, невыразительное, затянутое серым налётом боли. Он поднял глаза и отрешённо сказал:

— Ей удалось сбежать.

Повисла гробовая тишина. Сухов не шелохнулся, только затушил сигарету в пепельнице, будто давил не окурок, а собственную ярость. Несколько секунд он просто молчал, будто что-то высчитывал, измерял, искал трещину.

— Она не могла сбежать, — наконец произнёс он.

Матвей выдержал паузу. Потом, будто делая шаг в бездну, поднял взгляд и спокойно, с пугающей ясностью, глядя Сухову прямо в глаза, сказал:

— Я дал ей сбежать.

Медленно. Чётко. Без колебаний.

Сухов моргнул. На мгновение лицо его застыло, потом резко пошёл к двери, запер её на ключ, вернулся, отключил стационарный телефон, одним движением вытащил вилку из розетки, отрубая компьютер. Комната будто сжалась, став отдельным, отрезанным от всего мира островком. Иван сел на стул напротив Матвея. Молча. Несколько секунд.

Потом — шёпотом, почти беззвучно, с отчаянной серьёзностью:

— Объяснись.

Могилов молчал. Он просто сидел, неподвижный, словно высеченный из камня, и смотрел Сухову прямо в глаза. Без гнева, без мольбы, без оправданий. Только тишина и тяжелый взгляд, за которым пряталась бездна.

Иван выдержал пару секунд, потом резко вскочил и начал метаться по кабинету, как зверь, загнанный в клетку. Его пальцы судорожно теребили волосы, лицо пылало от паники, голос сорвался на хрип:

— Матвей, ты что, с ума сошёл⁈ Это же трибунал! Это не просто увольнение или порицание! Ты понимаешь, что поставил под удар всё управление? Всех нас⁈

Могилов не шевельнулся.

— Чёрт… — Иван остановился у шкафа, опёрся на него обеими руками. — Ты же не дурак, ты сам всё прекрасно знаешь. И всё равно сделал это. Почему? — Он резко развернулся. — Почему, Матвей⁈ Ты же не мог просто взять и отпустить девчонку, не мог, не мог! Я тебя знаю! Мы вместе через всякое дерьмо проходили! Ты всегда был хладнокровен, как лёд. Значит, причина есть. Веская. Очень веская. Скажи мне. Скажи, мать твою, пока я ещё могу это… это хоть как-то удержать!

Могилов продолжал смотреть. Его взгляд, наконец, потеплел — каплю, едва уловимо. И тогда он медленно поднял левую руку и стал закатывать рукав рубашки. Плотная ткань распахнулась, обнажая запястье. Татуировка уже не просто светилась — она пульсировала живым огнём, будто сердце, выбивала ритм, слишком личный, слишком обнажающий.

Сухов замер. Его глаза расширились в недоверии, он даже отступил на шаг.

— Не может быть… — прошептал он. — Этого не может быть. Инкуба не связывает с обычной женщиной, такого не бывает!

— Варвара — не обычная, — глухо сказал Могилов, не убирая руки. — Она ведьма. Мощная. Древняя линия. Унаследовала от прабабки… и усилилась через отца. Её кровь… слишком чистая. Слишком сильная. А метка — только у меня.

Сухов осел в кресло, как будто кто-то ударил его под дых.

— Односторонняя… — прошептал он. — Матвей… это хуже смерти…

Могилов отвёл взгляд. Молчал. Сухов закрыл лицо руками.

— Ты умираешь, — сказал он почти неслышно. — Не сразу. Но медленно, мучительно, со дня на день, ты будешь… таять. Ломаться. Пустеть. Это как жить без кожи — всё больно.

Могилов слегка кивнул.

— Но я сам это выбрал, — тихо ответил он. — Лучше так… чем сдать её.

Сухов молча смотрел на Матвея, будто всё ещё не верил в услышанное. Несколько раз прикусил губу, как будто слова застревали в горле, а потом всё-таки произнёс:

— А она… оценит? Такое благородство?

Могилов едва заметно покачал головой:

— Она не знает. Ни о метке. Ни о связи.

— Ты серьёзно⁈ — Иван снова чуть не сорвался. — То есть… ты дал ей сбежать, поставил под угрозу себя и нас всех… и даже не сказал ей ничего⁈

Молчание было ответом. Оно было тяжелее любых слов. Сухов зло выдохнул, встал, прошёлся по кабинету, потом резко повернулся:

— Да проще всего тебе было бы с ней переспать! — Он резко ткнул пальцем в воздух. — Всё! Метка, возможно, проявилась бы и у неё. Связь стала бы обоюдной. Ты бы спас себя, спас управление, и, может быть, получил бы ещё и женщину, которая тебе… нравится.

Матвей всё так же молчал. Он сам не понимал до конца, почему тогда остановился. Почему, когда она смотрела на него, такая живая, ранимая, тёплая… он отступил, охваченный не страхом — нет — чем-то большим. Уважением? Жалостью? Нежностью? Или, может, впервые в жизни — любовью.

Иван, поняв, что не добьётся слов, устало опустился обратно в кресло. Провёл рукой по лицу, потом прикрыл глаза, будто хотел раз и навсегда зажмуриться от всей этой истории.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я не сдам тебя. Не сегодня. Вечером доложу наверх, что объект сбежал. Пусть будет фора. Может, успеет уйти так далеко, что мы её больше никогда не найдём.

Матвей кивнул. Без слов. Но в этом кивке было всё — и благодарность, и признание, и прощание. Он покинул кабинет Сухова почти неслышно. Шёл по коридорам управления, как тень самого себя, будто тело двигалось по инерции, а душа всё ещё осталась в том парке, где она бежала прочь, не оглянувшись.

В своём кабинете он сел за компьютер, нехотя включил экран, ввёл пароль. Пальцы почти машинально набрали имя: Варвара Моревна Шкалина. Ответа не последовало. Ни одной записи. Пусто. Будто её и не было.

Могилов посмотрел на вспыхнувшую татуировку на запястье — она едва тлела, как умирающий уголёк, и от этого стало невыносимо.

Он закрыл программу. И открыл другую. Ту, что возвращала его к рутине, к обыденным делам. Ту, где не было Варвары. Где не было боли. Где он был просто Жнецом. Без памяти. Без чувств. Без права на слабость.

Матвей выдвинулся без промедления — задача была ясной, как лезвие косы. Адрес — элитная новостройка в центре Москвы, подъезд с охраной, подземная парковка, консьерж с безжизненным взглядом. Квартира на последнем этаже — просторная, дорогая, с дизайнерским ремонтом, в которой пахло дорогими ароматами, протеиновыми коктейлями и едва уловимым страхом.

Дверь открыл сам — Михаил Чалый, тридцатилетний легкоатлет, олимпийский чемпион, эталон мужского тела и ужасающей пустоты в глазах. Он был накачан, гладко выбрит и напуган.

— Я знал, что вы придёте, — пробормотал он, пятясь вглубь квартиры.

— Поздравляю, — холодно ответил Могилов и переступил порог. — Угадываете будущее. Жаль, что не своё.

Они прошли в гостиную. Михаил нервно отошёл к барной стойке, судорожно глотнул воду из бутылки. Руки дрожали. На столе лежала раскрытая Библия, страницы исписаны карандашом. Лицо спортсмена побледнело — видимо, надежда ещё теплилась.