Её молчаливый ответ пронёсся по венам Матвея горячей волной. Он зарывался лицом в её волосы, вдыхая этот едва уловимый запах чего-то тёплого, домашнего, невинного, и при этом до боли притягательного. Пальцы скользнули по её спине, разминая, исследуя изгибы, будто он впервые держал в руках нечто хрупкое и бесконечно важное.

Она отвечала телом — каждый её вдох, каждое движение бедра, каждое касание ладони по его коже было нежностью, страстью и полным доверием. Варвара дрожала, но не от страха. В её дрожи звучал зов — открытый, искренний, почти молитвенный. Матвей чувствовал, как эта ночь впивается в него не только кожей, но и глубже — в нервы, в память, в душу, если у инкуба ещё оставалось что-то похожее на душу.

Он целовал её медленно — лоб, веки, уголки губ, как будто собирал её заново. Варвара подалась вперёд, ноги её переплелись с его, руки прошлись по спине, притягивая к себе с отчаянной нежностью. Она вся отзывалась на каждое его прикосновение, и в этом был какой-то болезненный восторг — она жила здесь, с ним, в каждом мгновении, и не было ничего кроме этого момента.

Матвей чувствовал, как желание пульсирует в нём, но теперь оно было иным — не голодным, не хищным, а почти обострённо трепетным. Он провёл ладонью по её щеке, и Варвара, прижимаясь, чуть повернула голову, целуя его пальцы, будто это был обряд, какой-то древний, забытый.

— Почему ты… — прошептал он, сам не зная, о чём спрашивает.

Она не ответила. Только посмотрела, и в этом взгляде было больше, чем во всех словах, которые он когда-либо слышал. Ответ проступал в дыхании, в стуке её сердца, в том, как сдержанно она выгибалась, прикасаясь к нему каждым сантиметром.

Они двигались медленно, будто под музыку, которую слышали только вдвоём. Не было спешки. Не было страха. Только двое — на грани между светом и тьмой, между грехом и спасением.

Матвей запомнил это мгновение. Оно будто выжгло отметку не на коже — в сердце. И впервые за долгое время он не чувствовал себя чудовищем. Он чувствовал себя… живым.

Он уже почти не контролировал себя. Варвара была под ним — тёплая, принимающая, будто созданная, чтобы быть рядом. Её дыхание становилось всё чаще, ладони скользили по его спине, ногти царапали кожу. Матвей поймал её взгляд — мутный от желания, зовущий. И тогда он наклонился ближе, готовый войти в неё, раствориться в этом мгновении, в этой женщине… Он собирался войти в её лоно, заполнить её всю…

И вдруг — вспышка боли. Запястье обожгло, будто кто-то приложил к коже раскалённое железо. Матвей коротко вскинулся, зажмурился, и резко отстранился, тяжело дыша. Он опустил взгляд — татуировка на его руке пульсировала, светилась, будто предупреждала. Он замер. А потом, с гулким тревожным толчком сердца, поймал запястья Варвары. Пусто. Никакого знака. Ни едва заметного контура, ни искры, ни даже намёка.

Матвей выругался сквозь зубы, зло, тихо, почти с отчаянием. Это было плохо. Очень плохо. Если бы метка была и у неё — это значило бы, что связь обоюдна, судьбоносна, уравновешена. Но метка была только у него. Значит, только он привязан. Он нуждается. Он теряет себя.

Он резко встал, почти сбросив Варвару с себя, и, не глядя на её растерянное лицо, скрылся в ванной. Хлопнула дверь. Он повернул кран и встал под ледяную струю воды, застыв, прижав руки к стенкам душевой кабины.

Вода стекала по телу, смывая жар, но не тревогу. Он закрыл глаза, стиснул зубы. Это было похоже на ловушку. Магическая связь, односторонняя привязка. Он — инкуб, он не должен страдать. Не должен быть слабым. Но он был.

Он слышал её дыхание за дверью, чувствовал, как тело всё ещё тоскует по ней, но не мог вернуться. Не мог позволить себе потеряться в ней полностью, если она… если она свободна.

«Что я натворил?» — прошептал он, опускаясь на колени прямо в душевой. Вода продолжала стекать, и казалось, будто она не столько охлаждает тело, сколько смывает с него уязвимость.

Но страх остался. И страсть осталась. И Варвара — осталась. А он… он больше не знал, что делать.

Матвей бросил на Варвару напряжённый, почти хищный взгляд — пристальный, режущий, полный злости не на неё, а на себя. Девушка всё ещё сидела на кровати, чуть растрёпанная, с мягко спутанными волосами, в его рубашке, едва прикрывающей бедра. Щёки порозовели, губы всё ещё припухшие от поцелуев, а взгляд… растерянный, смущённый, открытый.

Он ненавидел себя. За то, что сорвался. За то, как неистово хотел её. За то, что не может отпустить — и не имеет права держать.

Стиснув челюсть, Матвей отвернулся и, чтобы скрыть дрожь в голосе, заговорил грубее, чем следовало:

— У тебя есть двадцать минут. Собирайся.

Варвара ничего не сказала. Не обиделась, не посмотрела укоризненно. Просто кивнула и почти бегом скрылась в ванной.

Матвей шумно выдохнул, зажмурился и провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки жара, что всё ещё плавил тело изнутри. Он чувствовал её запах на себе, её кожу на своих ладонях. Это было невыносимо.

Когда Варвара вышла, он машинально поднял глаза. Она была уже собранной: свежая, умытая, причёсанная, в простой белой футболке и джинсах, с хвостом, перехваченным на затылке. Никакого намёка на то, что час назад они едва не сорвались в пропасть.

Матвей закатил глаза, но не потому что злился. Он сдерживал внутренний стон. Его тело вновь вспыхнуло — по венам пошёл жар, пальцы сжались в кулаки. Так хотелось снова прижать её к себе, снова коснуться, снова…

Но нельзя. Не сейчас.

Они вышли из квартиры молча. Варвара шагала рядом, чуть впереди, руки в карманах, взгляд опущен. Не задавала вопросов, не оглядывалась, не искала взгляда. И в этом молчании было что-то тяжёлое, плотное, будто бы между ними натянулась невидимая нить — острая, звонкая, как струна.

Они шли по ещё прохладным улицам, направляясь к парку. Город гудел вокруг, жил своей жизнью. А между ними было странное, глубокое спокойствие. Матвею даже показалось на мгновение, что Варвара чувствует то же, что и он. Что-то горькое. И неизбежное.

Матвей шёл быстро, почти на грани бега. Асфальтовые дорожки парка хрустели под подошвами, редкие утренние птицы тревожно щебетали в кустах, а серый свет рассвета придавал всему оттенок нереальности. Варвара едва поспевала за ним — её шаги были более лёгкими, но неуверенными, дыхание сбивалось. Она ничего не спрашивала, просто шла за ним, как будто знала: впереди — нечто важное.

Татуировка на запястье жгла, будто каленым железом. Словно всё внутри Матвея пылало, расплавлялось, как в жерле вулкана. Он смотрел на собственную руку и думал, с горечью и безысходностью: «Я смогу с этим жить… Я попытаюсь. У меня просто нет другого выхода».

Они свернули с главной аллеи в боковую тропу, где было безлюдно. Узкая дорожка вилась вдоль кустов сирени, влажный воздух пах сыростью и весной. Матвей остановился резко, так, что Варваре пришлось притормозить, чтобы не врезаться в него.

Он обернулся. И в ту секунду понял: если не закончить всё сейчас — не отпустит. Не выдержит. Не переживёт, если останется.

— Слушай меня, — хрипло сказал он, даже не пытаясь унять дрожь в голосе. — Только слушай. Не перебивай. Не задавай вопросов.

Варвара смотрела на него, раскрыв глаза — в них блестел страх, растерянность, и что-то ещё, глухое, тревожное.

Матвей сунул ей в руку плотную пачку денег и ключи. Блестящий брелок от мотоцикла «Бандит» сверкнул в утреннем солнце.

— На парковке, у магазина, стоит твой мотоцикл. Полный бак. Бумаги — в кофре. Всё в полном порядке. Поезжай. Не останавливайся. Не говори ни с кем. Исчезни. Понимаешь?

— Матвей, — начала она, но он мгновенно перебил, почти взрывом:

— Никаких слов. Только беги. Чем дальше — тем лучше.

Они стояли в этой тишине парка, в зыбком моменте между «было» и «не будет». Он смотрел на неё, будто впитывал, как последний вдох — волосы, лицо, глаза, дрожащие пальцы, всё.

Варвара смотрела на него, долго, напряжённо. Потом — забрала ключи. Деньги. Не сказала ни слова. Развернулась. И побежала — легко, быстро, почти беззвучно, растворяясь между деревьев.