Могилов открыл глаза, снова взглянул в её лицо. Хрупкое. Бледное. Почти детское. Ему хотелось встряхнуть её, заставить говорить, кричать, ругаться, хоть что-то чувствовать. Но она просто сидела, как будто ждала — приговор или прощение, и то и другое для неё одинаково безразлично. А он сидел, держал её в объятиях и чувствовал, как с каждой секундой становится всё больше не собой.

Матвей молчал какое-то время, глядя в точку, будто пытаясь собрать мысли, найти нужные слова. Варвара всё так же сидела у него на коленях, не двигаясь, и в этой тишине было нечто болезненно-близкое. Он чуть сильнее обнял её, будто так проще было дышать.

— Давай поговорим? — тихо сказал он, почти шепотом, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Варвара едва заметно кивнула. Могилов покачал головой, потом устало закрыл глаза и выдохнул.

— Я не могу рассказать тебе всего. Не должен. Не имею права. — Голос его стал глухим, как будто говорил он сквозь бетон. — И мне… мне нужно держаться от тебя подальше. Это правильно. Это безопасно.

Он замолчал на пару секунд, потом снова выдохнул, как будто душа из него выходила.

— Но я не могу. Это сводит меня с ума. Это убьёт меня.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Но и рядом с тобой — ад. Неизвестность. Беспомощность. Связь, которой не должно быть. Всё это случилось… — он провёл рукой по лицу. — … не по моей воле.

Варвара молча подняла голову, её глаза — серо-зелёные, тёплые, внимательные — смотрели в его, почти чёрные, наполненные противоречием. И вдруг её губы дрогнули в слабой, чуть насмешливой, но доброй улыбке.

— Когда мне было плохо, — тихо сказала она, — я гоняла на «Бандите».

В голосе прозвучала лёгкая грусть, но и что-то живое, настоящее, будто отголосок той самой дерзкой Варвары, которую он впервые встретил.

Матвей смотрел на её губы, розовые, мягкие… слишком близко. Вспомнил, как раньше помогал себе «перезагрузиться» — инстинктивно, телесно. Секс был простым решением, для инкуба — естественным. Быстрый способ отвлечь, выключить голову, забыть.

Но когда он оторвал взгляд от губ и встретился с её глазами, такими чистыми и уставшими, он понял — с ней не выйдет так.

И, чёрт возьми, он даже не хотел «так».

— Ну, погнали, — хрипло сказал он, сдвигая брови в характерную хмурую линию, но в уголках губ на секунду мелькнула улыбка.

Он поднялся, аккуратно опуская Варвару на пол, и, не выпуская её руки, направился к выходу.

— Я поведу, — спросил он, уже натягивая куртку.

— Эй, так нечестно! А вдруг ты не справишься? Может ты в поворот не войдёшь, — с вызовом уточнила она, быстро одеваясь и обуваясь.

— Сомневаешься? — приподнял бровь он.

— Уверена, что улетишь с первого виража, — фыркнула она.

Матвей впервые за долгое время усмехнулся по-настоящему. Живой. Не маской. Он не знал, к чему всё это приведёт. Но сейчас… сейчас он хотел лишь одного — ехать. С ней. И почувствовать, что они оба — всё ещё живы.

Матвей гнал мотоцикл вперёд, словно инстинкт взял управление на себя. Узкие просветы между машинами перестали казаться препятствием — он лавировал легко, уверенно, будто влетал в суть дорожного потока и переплетался с ним. Руль слушался, будто был продолжением его рук, а мощный рык мотора сливался с его пульсом.

Позади него плотно прижималась Варвара. Её ладони обвивали его талию, сжимая его чуть крепче на резких поворотах. Шлем стукался в спину, а её бедра надёжно прижимались к нему, словно она была частью его самого. Он чувствовал, как сквозь несколько слоёв экипировки её тепло пробирается под кожу, и это странно успокаивало.

Могилов поймал себя на том, что ему действительно становилось легче. Адреналин пульсировал в венах, разгоняя мысли прочь, вычищая из головы хлам тревоги. Сознание стало удивительно ясным, собранным, цельным. Он чувствовал каждую грань движения, каждую вибрацию мотора, будто слился с мощным мотоциклом.

Сзади раздался лёгкий, заливистый смех. Варвара смеялась — звонко, свободно, как ребёнок, которому впервые дали разогнаться. Матвей едва заметно усмехнулся под шлемом и, не удержавшись, прибавил газу, будто проверяя пределы и мотоцикла, и себя самого.

Асфальт под колёсами размазывался в непрерывную ленту. Свет фар, размытые огни улиц, ночной воздух, врывающийся под куртку — всё смешивалось в одно ощущение полёта. Они вырвались из плотной городской сетки и выехали на полупустую трассу. Простор. Ширина. Скорость.

Мотор взревел, словно зверь, ощутивший свободу. Варвара крепче обняла его, её подбородок почти касался его плеча. Матвей гнал вперёд, будто дорога могла привести его к ответу на вопрос, от которого он всё это время убегал.

Ветер хлестал по шлему, ревел в ушах, но в этой какофонии был порядок. Было только движение. Были они. И был момент — настоящий, пульсирующий, живой.

Матвей чуть повернул голову, скользнув взглядом по плечу Варвары. Голос под шлемом звучал глухо, но мягко:

— Не страшно?

Он почувствовал, как её руки крепче сжались у него на талии, и сквозь гул мотора донёсся её голос — задорный, яркий:

— Всё круто.

От этого простого, почти детского «круто» у него что-то дрогнуло внутри. Необъяснимое, тёплое, как будто на одно короткое, яркое мгновение он снова стал живым. Настоящим. Не тенью, не жнецом, не инкубом. Просто человеком, с сердцем, которое умеет чувствовать.

Он резко вывернул руль, и вскоре они выехали на обочину. Пустынная дорога тянулась между полей, с обеих сторон лишь сухая трава, провода, да покосившиеся опоры.

Матвей заглушил двигатель и поставил мотоцикл на подножку. Всё стихло. Варвара осталась сидеть позади, её дыхание было чуть сбивчивым, но глаза — сияли. Она скинула шлем, и огненные пряди волос тут же рассыпались по плечам.

— Это было потрясающе, — прошептала она, не спуская с него взгляда.

В ответ Матвей дернулся, как пружина. Он развернулся на сиденье и резко потянул Варвару к себе, перетаскивая её вперёд. Она оказалась у него на коленях, лицом к нему, обхватив его бёдра коленями, руки с опозданием легли ему на грудь. Её спина прогнулась, она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх с лёгкой, почти кошачьей улыбкой, как будто искала в его глазах ответ.

Матвей с рывком стянул с себя шлем. Его волосы были растрепаны, глаза — тёмные, будто пылающие изнутри. Он молча наклонился вперёд, прижимаясь губами к её обнажённому животу, чуть выше пояса. Гладкая, теплая кожа, слабый запах женского шампуня, смеси ночного ветра и её дыхания…

Сущность инкуба внутри него довольно затаилась, урча от удовольствия. Это было почти животное наслаждение — ощущать живое тепло, которое не надо вырывать силой. Он не знал, что это — привязанность, голод, или просто игра гормонов. Но в этот момент ему было всё равно.

Варвара не двигалась. Она просто дышала — глубоко и спокойно, позволяя ему быть ближе, чем когда-либо.

А Матвей снова чувствовал, как что-то опасное и необратимое меняется в нём.

Металлическая дверь подъезда щёлкнула за Матвеем приглушённо, как закрывающаяся крышка шкатулки — внутри квартиры царил запах ночного ветра и горячего металла от остывшего «Бандита». Варвара, шатаясь, прошла несколько шагов, запнулась о кроссовки в коридоре и буквально рухнула на кровать— обняла подушку, не утруждая себя даже тем, чтобы расстегнуть куртку. Матвей наклонился, подоткнул край одеяла ей под бок, задержал ладонь на затылке: тяжёлые пряди рыжих волос пахли дорогим бензином и прохладой трассы. В груди на мгновение кольнуло теплом — он резко выпрямился, натянул рубашку, кожаную куртку и, почти неслышно прикрыв дверь, ушёл в предрассветную серость.

Час спустя он поднялся по эскалатору «Смоленской»: свет ламп резал глаза, но внутренний подъём не давал провалиться в привычную пустоту. Ветер, гулявший над Арбатом, шуршал рассыпанными листовками, а в термокружке стыл крепчайший кофе. Матвей уловил себя на абсурдной мысли — возвращаться домой хочется. Самого слова «дом» раньше будто не существовало.