Подойдя почти вплотную, она скрестила руки на груди, всматриваясь в его лицо.

— Зачем ты опять пришёл? — голос её был тихий, но звенел отчётливо даже сквозь рёв гитар и барабанов.

Могилов чуть склонил голову, его глаза были спокойными, как у охотника перед выстрелом.

— Пришёл, потому что ты должна знать. Я не охочусь без предупреждения. У тебя есть ночь. Одна. Сделай с ней, что хочешь — спрячься, беги, позови помощь. Но с первой секундой новых суток я перестану держать себя в руках. Понимаешь?

Варвара чуть прищурилась, губы её поджались, как будто она сдерживала что-то резкое. Они вышли на улицу, скрываясь от посторонних глаз, чтобы поговорить.

— Ты так благороден. Почти рыцарь. Только в чёрном и с душами в кармане, — не выдержала девушка.

Он усмехнулся краем рта.

— Не благороден. Просто правила. У нас они есть.

— У вас? — переспросила она, и голос её стал чуть тише. — У тебя?

Матвей кивнул.

— И у меня. Особенно у меня. Я тебе дал фору. Не потому что ты красивая, Варвара. И не потому что ты меня заводишь. А потому что ты — что-то иное. И я хочу понять, что именно.

Варвара тяжело выдохнула, бросив взгляд в сторону двора, где бетонные стены недостроенного здания казались израненными великанами. Она взъерошила свои волосы — под приглушённым светом уличного фонаря они отливали кровавым, почти огненным оттенком. Сегодня они были не рыжими — сегодня они пылали. Она будто искала выход, хотя уже знала, что его нет. Сделав пару шагов туда-сюда, как зверь в клетке, Варвара резко остановилась и подошла ближе к Матвею.

— Какой в этом всём смысл? — тихо, почти беззвучно, спросила она, вглядываясь в его лицо.

Он улыбнулся одним уголком рта, как будто наслаждаясь её вопросом:

— Ты мне скажи.

Ответ висел в воздухе, как незавершённая мелодия. И вдруг…

Что-то нарушило пространство. Звук. Глухой, странный, будто кто-то бежал по мокрому бетону — много чьих-то ног, слаженных, тяжёлых. А за ними — перешёптывания, шелест голосов, низких, тянущихся, как плесень по стенам. Слов нельзя было разобрать — лишь ощущение древнего, жуткого, как будто сама ночь решила заговорить.

Матвей резко напрягся. Варвара подалась назад, инстинктивно сунув руку в карман, но теперь — не для того, чтобы напугать, а потому что дрожь поднималась от лопаток вверх.

— Это… — начала она, и голос сорвался. — Это по мою душу? Или наши?

Могилов медленно кивнул, глаза его налились чернотой, в которой отражалась опасность.

— По нам. Колокол плачем, — сказал он глухо. — Это что-то старое. Очень старое.

Ветер хлестнул по щеке, и с ним запахло гнилью и морем, где никогда не было берега. Варвара прижалась к стене, как к последнему оплоту, но не сбежала. Она смотрела на Могилова, ожидая, что он сделает. И впервые — не как на врага, а как на единственного, кто понимал происходящее.

Могилов шагнул вперёд, расправляя плечи. Его рука медленно поднялась, и в воздухе завихрился знакомый чёрный сгусток — плотный, как смола, живой, как хищник. И всё же — в глазах его плясал холодный азарт.

— Похоже, твоя загадка притянула не только меня, Моревна.

…Они стояли рядом, плечом к плечу, чувствуя, как напряжение сгущается в воздухе — острое, электрическое. Варвара украдкой бросила взгляд на Могилова. Он стоял, чуть наклонившись вперёд, ладони развернуты к темноте, а вокруг них уже начали сплетаться едва заметные вихри.

Наконец, тьма шевельнулась. Сначала — звук: влажное чавканье, будто кто-то шёл босыми гниющими ступнями по старым тряпкам. Потом — силуэты. Из провала между обрушенными бетонными плитами на свет фонаря вышли первые твари.

— Тьфу, падаль, — скривился Матвей. Отвращение было искренним, почти физическим. Он ненавидел низшую нечисть. Не за уродство — за отсутствие хоть каких-то правил. За то, что они были просто хаосом, жаждой и злобой, лишённой мысли.

Варвара, не сводя глаз с существ, тихо спросила:

— Вурдалаки?

Матвей кивнул, не отвлекаясь от приближающихся фигур.

Твари приближались, шаркая, будто лунатики с разлагающимися ногами. Кожа висела клочьями, местами обнажая серую плоть, из которой сочилась сукровица. Когти — длинные, острые, будто ржавые ножи, тянулись к земле. Глаз у некоторых не было вовсе — пустые глазницы зияли тьмой. У других — тусклый блеск безумия и звериной жажды.

— Вурдалаками после смерти становятся злые колдуны, — пробормотал Могилов вполголоса, будто читая мрачную справку. — Душа некроманта не уходит… Им скучно в гробу. Вот и шатаются… на променад, за кровушкой. Без мозга, без магии, но с прекрасным аппетитом.

— Прелесть какая, — съязвила Варвара и тут же сжала кулаки.

Твари остановились примерно в десяти шагах. Они будто принюхивались, покачивая гнилыми головами, из которых клочья волос болтались на ветру. Один вурдалак шагнул вперёд — его челюсть хрустнула, когда он открыл рот в беззвучном рыке. И тут вся стая, как по команде, замерла. Напряжение в воздухе стало почти невыносимым.

Матвей без слов вытянул руку вперёд. Сгусток в его ладони начал пульсировать, зарастая острыми сполохами тени. Он скосил глаза на Варвару:

— Не суйся. Эти хоть и тупые, но когтями выдирают сердце так, будто у них практика.

— Я не из фарша, — хмыкнула она, но всё же отступила на шаг назад.

И всё же, внутри, что-то сжалось. Страх? Нет. Азарт. Вурдалаки зарычали. И ринулись.

Воющий рев прокатился по мёртвому двору, подхваченный эхом бетонных коробок. Вурдалаки рванули вперёд — резко, неестественно, как сломанные куклы, взбешённые голодом. Земля под ногами задрожала от их рывка.

Матвей шагнул вперёд, заслонив собой Варвару.

— Назад, — бросил он коротко, и в следующее мгновение его руки окутали черные, искрящиеся молнии. Они словно жили собственной жизнью: шипели, обвивались вокруг запястий и пальцев, срывались с ладоней хлесткими плетями.

— Назад! — повторил он, и ударил.

Первая молния вспорола темноту, ударив в грудь ближайшему вурдалаку. С громким треском тело разлетелось на части, будто взорванное изнутри. Второй упал почти сразу вслед за ним — сгусток тьмы прошил его насквозь. Обугленные кости вывалились из горящей туши.

Третий успел прыгнуть. Матвей резко подался в сторону, и когти лишь царапнули воздух, просвистев в сантиметре от его лица.

И вдруг —

— ВЖУУУХ!

Мимо него с ревом пронеслось пылающее копье — ярко-алое, с языками огня, словно вырвавшимися из самой преисподней. Оно ударило в грудь следующему вурдалаку, разорвав его на огненные клочья. Запах горелого мяса и тухлой крови тут же ударил в нос.

Матвей резко обернулся.

Варвара стояла с вытянутыми руками, пальцы широко растопырены. Из её ладоней вырывалось пламя — живое, яркое, неестественное. Оно не просто горело — оно дышало. На мгновение алый свет озарил её лицо, превращая рыжие волосы в пылающий венец.

— Ведьма! — понял Могилов. Его глаза расширились, но времени на осмысление не было. Вурдалаки окружали их, и бой продолжался.

— Слева! — крикнул он.

Она поняла. Крутанулась и метнула второй шар — прямо в голову вурдалаку, пытавшемуся подобраться сбоку. Тот рухнул, вспыхнув, как солома.

Матвей врезался в толпу, его тело будто стало частью молнии — ловкое, смертельное, быстрая тень. Он разрывал врагов с безжалостной точностью. Варвара держалась на дистанции, её пламя сжигало всё, что пыталось приблизиться.

Они двигались, как будто репетировали этот бой заранее. Пара. Слаженная, без слов.

Один за другим падали вурдалаки, их тела обращались в зловонный, вязкий пепел. Вонь была нестерпимой — смрад мертвечины, магии и чего-то… древнего, первобытного.

Последний вурдалак, почуяв гибель стаи, зарычал с жутким визгом и метнулся прочь. Но не успел. Варвара подняла руку, и с пальцев сорвался узкий жгут пламени, как кнут — раз, два — и существо вспыхнуло, сгорев в прыжке, не пролетев и метра.