— Давид Чернов.

Слова прозвучали тихо, но в тишине кабинета они прозвенели, как удар колокола. Воздух, казалось, сжался, стал вязким, словно пытался удержать этот звук, не дать ему вырваться наружу. Даже пульсация трубы на стене затихла, подчиняясь моменту.

Матвей замер.

Имя выжгло короткий след в его сознании. Давид Чернов… Маг высшей категории, артефактор, человек, когда-то приближённый к самой верхушке управления, а потом — исчезнувший. Легенда, пугающая даже среди Жнецов. И, как оказалось, отец Варвары.

— Он был уверен, — тихо продолжала Анастасия, — что дар должен достаться не мне, не Варваре, а ему. Его сыну. Но когда Варвара начала проявлять силу, он… он стал другим. Жестоким. Опасным. Я сбежала. Спрятала её. Подделала всё, что можно было подделать. Даже отказалась от собственной фамилии. Я думала… что успею увести её достаточно далеко.

На лице женщины появилось выражение уставшей боли — той, которую носят годами. Боли матери, потерявшей всё, кроме надежды.

Матвей смотрел на неё, не отрываясь. А потом медленно, почти машинально, поправил рукав рубашки. На его запястье вновь вспыхнула магическая татуировка — тонкие линии, живущие своей жизнью, будто кровь и магия сплелись в символ. Это был не просто знак. Это была клятва, связь. Доказательство, которое устроило Анастасию Сидорюк.

Она посмотрела на него с благодарностью — искренней, глубокой, тихой.

— Береги её, — сказала она, голос её стал почти невесомым. — Даже если она упряма, резка, даже если не скажет спасибо. Она всё равно хорошая… только жизнь её была слишком жестока.

Её облик начал меркнуть — из человеческого силуэта вновь проступала сияющая сфера, мягкий, тёплый свет. Она улыбнулась в последний раз — так, как улыбаются только матери, — и исчезла. Сфера медленно опустилась в ладонь Матвея. Он сжал её, ощущая остаточное тепло души, как будто это был не просто энергообъект, а последняя просьба. Теперь он знал. Давид Чернов. Имя гудело в висках.

И если раньше Могилов чувствовал злость, смутное раздражение, то теперь это было совсем другое. Глубокое, ледяное понимание: он оказался в центре чьей-то тщательно спланированной игры. И Варвара — не пешка, как казалось. Она была ключом.

И он — черт побери — собирался защитить её. Хоть и не знал, зачем это делает. Только вот татуировка на запястье снова заныла, будто напоминая: он уже выбрал.

Матвей не помнил, как вышел из управления. Все происходило будто в тумане. Коридоры, двери, лестницы — всё слилось в сплошной поток, подгоняемый одним-единственным желанием: вернуться. Быстрее. Домой. К ней.

Ночной город дышал прохладой, неоном, суетой. Но внутри Могилова всё бурлило. Имя, услышанное от Анастасии, гудело в его голове, отдавалось в висках. Он мчался через улицы, минуя прохожих, игнорируя вечернюю усталость. Чернов. Давид Чернов. Всё встало на свои места — словно кто-то повернул ключ в замке. Но Матвей не хотел думать об этом сейчас.

Он распахнул дверь квартиры и замер.

В комнате было тихо, уютно и неожиданно… по-домашнему. Лёгкий аромат пихты и цитруса висел в воздухе. Всё было чисто. Книги аккуратно сложены, в раковине ни одной чашки. Пол сиял свежестью. Варвара, похоже, в одиночку устроила уборку. И, что-то подсказывало, сделала это, чтобы хоть немного принадлежать этому пространству — хоть как-то остаться в нём.

А потом его взгляд нашёл её. Варвара спала, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в подушку. На ней была его рубашка — чёрная, немного великоватая, сползшая с плеча. Под ней — ничего. Матвей почувствовал, как в голове снова зашумело. Его тело, пропитанное инкубской сущностью, жаждало, томилось, искушалось. Желание было обжигающим, голодным, почти звериным. Но он заставил себя сделать шаг назад — внутренне.

Он сглотнул, сел на край кровати, устало провёл рукой по лицу и, наклонившись, поправил на девушке одеяло, которое сползло, обнажив красивые бёдра.

— Хитрая ты ведьма, — прошептал он себе под нос, но без злости. В голосе была растерянная, едва уловимая нежность.

И тут Варвара вздрогнула. Легко, почти незаметно. Матвей обернулся. Глаза девушки были закрыты, дыхание ровное, но по щекам текли слёзы — тихо, будто сама душа плакала, не потревожив тела. Она спала. И в этом сне что-то глубоко её ранило.

Матвей наклонил голову набок, наблюдая за ней. Он видел много людей. Много душ. Видел, как одни падали, другие вставали. Но вот так — спать и плакать — это всегда било по какому-то странному нерву. Он вздохнул, тяжело, глубоко, и не думая, лёг рядом. Осторожно, будто прикасался к стеклу, притянул её ближе. Варвара тихо зашевелилась, инстинктивно уткнулась носом в его шею, по-детски вздохнула, и слёзы прекратились.

Матвей лежал, глядя в потолок. Рядом — хрупкое, упрямое, сильное существо, которое не должно было оказаться в его жизни. А оказалось. И вот теперь — его рубашка, его постель, её дыхание у самой груди.

— Такие вы, люди, — прошептал он, едва касаясь губами её волос. — Хрупкие до невозможности. И такие упрямые, как камень.

Он закрыл глаза. Сегодня он не мог думать больше. Сегодня ему хватало только этого — тишины, тепла и той самой странной нежности, которую он не знал, куда деть.

Варвара как-то странно вздохнула — чуть громче, чем раньше, с легким придыханием, в котором звучал не то стон, не то зов. Ее губы, теплые и мягкие, скользнули по шее Матвея, коснулись самой чувствительной точки, и он, казалось, едва не задрожал всем телом. По позвоночнику прошла электрическая волна, сознание будто растаяло в жарком тумане желания.

Он не двинулся. Только ладонь сама собой медленно поползла от ее талии вверх — нежно, как шелест листьев. Он чувствовал, как под пальцами играет живая кожа, как изгиб её спины отзывается откликом внутри него. Пальцы замерли у основания затылка, в самом нежном месте, где начинались тонкие пряди её волос.

А она продолжала. Во сне. Губы Варвары скользнули ниже, коснувшись его ключицы, потом плеча. Это было неосознанно, будто тело говорило за неё, пока разум спит. Могилов распахнул глаза, сердце билось гулко, как набат. Он приподнял голову, посмотрел на Варвару.

Она спала. Искренне, глубоко. И при этом её тело отзывалось на его присутствие — так же, как его на неё.

Он усмехнулся. Едва слышно, с оттенком безнадёжного восхищения и легкой обречённости.

— Вот мы с тобой попали, ведьма, — пробормотал он, прижимая её к себе еще крепче, чувствуя, как её дыхание становится единым с его.

— Ммм… — что-то неразборчивое буркнула Варвара, уткнувшись в его грудь, и обвила его руками, будто давно знала, где её место.

Матвей тихо выдохнул, глядя в полумрак комнаты, и прошептал, словно обращаясь и к ней, и к себе:

— Спокойной ночи, ведьма.

Он закрыл глаза. Тепло её тела растекалось по нему, как сонное заклинание. Его дыхание выровнялось, мысли утонули, а вместе с ними — и он сам. Во сне. В её объятиях.

Матвей проснулся внезапно — будто сорвался с края кошмара. Резко сел, сердце бешено билось в груди, вырываясь наружу, в ушах звенела паника, а горло сжало так, что казалось — воздуха не хватает. Он осмотрелся, вглядываясь в полумрак комнаты, пытаясь понять, где находится и что реальность.

На краю кровати, спиной к нему, сидела Варвара. Всё в той же его рубашке, на голое тело, она смотрела что-то на планшете, звук был едва слышен — приглушённый голос из видеоролика шептал о чём-то мирном и бытовом, чуждом тому аду, из которого только что вынырнул Матвей.

Он выдохнул резко, почти со стоном, и в следующий момент уже тянулся к ней. Схватил за талию и привлёк к себе так резко, что Варвара ойкнула от неожиданности. Она чуть обернулась, не успев понять, что происходит, а он уже обнял её, вжимая в себя, вдыхая её запах, тепло, чувствуя биение сердца.

— Ты здесь… — глухо выдохнул он, зарывшись лицом в её шею. — Чёрт, ты здесь.