Матвей усмехнулся, опёрся локтем на спинку дивана и лениво ответил:

— Скорее… напоминание. Что игра со Жнецом — всегда идёт на грани.

Варвара криво улыбнулась. Но он заметил, как её пальцы всё ещё дрожат на бокале. Девушка залпом допила виски, будто глоток спиртного мог избавить от того, что она собиралась услышать. Потом грустно, почти по-детски, улыбнулась и посмотрела на него поверх стеклянного края.

— Сколько мне осталось?

Её голос был тихим, но не испуганным. Она не просила, не умоляла, не пыталась торговаться. Просто спросила — спокойно, как будто речь шла о счёте в кафе или забытом времени встречи. Матвей вздохнул, провёл ладонью по лицу и медленно покачал головой.

— Я не знаю, — признался он. — Всё слишком сложно.

Он ожидал вопроса, удивления, может быть — возмущения. Но Варвара лишь нахмурилась, чуть склонив голову, будто пыталась разгадать шифр.

— Что может быть сложным для Жнеца? — спросила она наконец.

Он не ответил сразу. Сделал глоток, чувствуя, как горячий виски мягко обжигает горло, и только потом, не глядя на неё, сказал:

— Мне нужны ответы.

Варвара вздохнула и откинулась на спинку дивана.

— Я бы дала их, если бы сама знала, — проговорила она, глядя в потолок. — Я и так в этом цирке по своим билетам не заходила.

Матвей медленно повернул к ней голову. Несколько секунд молчал, будто взвешивал вопрос, потом всё-таки задал его:

— Кому ты могла так помешать, чтобы тебя хотели убрать? И не просто так — расплатиться твоей душой?

Она пожала плечами, не отводя взгляда от потолка.

— Я многим не нравлюсь. Я вообще вежливой никогда не была. А ещё я ведьма, помнишь? Многие считают нас уродами, ненормальными, опасными.

Она снова перевела взгляд на него. Матвей ничего не сказал. Он смотрел на её губы — мягкие, приоткрытые, с остатком влаги после бокала. Он помнил их вкус. Вспоминал, как она тяжело дышала у него на груди, как прижималась, не стесняясь своих чувств. Сладковатый, немного пряный, тёплый вкус её поцелуев снова вспыхнул в его памяти, заставляя пальцы напрягаться.

Он пытался убедить себя, что Варвара ему не нравится. Что она раздражает — своей манерой говорить, своим непредсказуемым характером, своей силой и упрямством. Что всё это — просто временная связь, случайность, игра с последствиями. Но он снова смотрел на её губы. И снова проигрывал самому себе.

Варвара откинулась на спинку дивана, закинула ногу на ногу, провела рукой по шее и, немного нахмурившись, сказала негромко, будто про себя:

— Мне жарко…

Матвей не был уверен, что именно с ним произошло. Может, виноват был виски, может — проклятая татуировка, что пульсировала на запястье, а может… может, это она. Её голос, взгляд, запах. Варвара.

Он подался вперёд, не раздумывая, не оставляя шансов сомнению, и его губы с алчностью сомкнулись с её. Он целовал её страстно, жадно, будто с каждой секундой терял контроль, будто бы тело требовало одного — её. И она отвечала так же — с тем же пылающим безумием, будто искра, что жгла их изнутри, нашла ответ во взаимном огне. Варвара прижималась к нему, стонала сквозь поцелуи, её пальцы срывались с его плеч, скользили по затылку, терялись в волосах.

Матвей мог поклясться, что в голове у него щёлкнул тумблер — всё отключилось. Он не слышал времени, не чувствовал пространства. Был только её вкус, её дыхание, её желания, перекликающиеся с его. Он не знал, инкуб ли в нём требовал этого тела — или это был он сам.

Когда Варвара оказалась под ним, запрокинув голову и глядя снизу вверх затуманенными глазами, он едва не потерял остатки контроля. Сердце колотилось с чудовищной скоростью, а дыхание срывалось — и от желания, и от ярости на самого себя.

Он резко отстранился, выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как сгорело внутри всё, кроме последней нитки воли. Схватился за подлокотник дивана, будто от этого зависело его самообладание. Варвара лежала, глядя на него так, что каждый его нерв стонал от желания вернуться к ней. Но он стиснул челюсть.

— Ложись спать, — голос хрипел, будто выжженный огнём. — Мне нужно… разобраться с парой дел.

Он не дал сказать ей ни слова — просто вскочил, отступил к двери и, не оглядываясь, вышел, плотно захлопнув дверь. Коридор был мрачен, но даже эта темнота не могла охладить пламя внутри него. Тело горело, жилы натянуты до предела, а мысль одна:

«Инкуб… Инкуб, чёрт возьми… и он хочет именно её.»

Могилов брёл по тёмным улицам Москвы, будто выгуливал своё бессилие. Осенний ветер пробирал до костей, шуршал листвой под ногами, стягивал с веток последние признаки жизни — но Матвей не чувствовал холода. Его собственное тело будто было раскалено изнутри, как печь, из которой не удаётся выпустить жар.

Он шёл без цели — скорее убегая, чем направляясь куда-то. Пальцы сжимались в кулаки, а взгляд был устремлён в никуда. Ему казалось, что улицы города замедлились, будто чувствовали в нём что-то потустороннее. Не человека — Жнеца. Инкуба. Существо, которое не должно было хотеть, не должен было жаждать. Но хотел. Жаждал.

Матвей спустился в метро, не думая, не оглядываясь. Ступени под ногами словно плыли, скользили, как и мысли в голове. Он сел в вагон и уставился в окно, где отражался человек с черными глазами и пульсирующей жилкой на виске — будто в этом отражении было больше правды, чем в самом Матвее. Доехал до Смоленской, вышел, вдохнул сырой воздух, надеясь, что прохлада заглушит внутренний пожар.

«Глупо,» — с горечью подумал он. — «Это не угасает. Даже наоборот — усиливается.»

Плотнее запахнув пальто, он пошёл по Арбату. Ночной город был будто пуст — гулкий, влажный, печальный. Он свернул в знакомую арку и, не сбавляя шага, распахнул дверь Управления. Она ударилась о стену с таким грохотом, что двое ночных сотрудников подскочили на месте. Один уронил чашку. Кто-то пробормотал:

— Матвей Денисович…

Жнец не смотрел по сторонам. Его шаги эхом отдавались по мраморному полу. Он чувствовал, как в воздухе за его спиной сгущается напряжение. Его феромоны, которые в обычное время он подавлял или обуздывал, теперь рвались наружу — смачные, густые, окутывающие, проникающие в кожу. Женщины, мимолётно замеченные в коридоре, замирали, едва успев вдохнуть этот аромат. Их глаза затуманивались, губы приоткрывались — кто-то даже непроизвольно вытер вспотевшие ладони о мантии.

Но ни одна не решилась подойти. Он был не тем, к кому приближаются безнаказанно.

Матвей распахнул дверь кабинета, шагнул внутрь и захлопнул её так, что в замке щёлкнуло, будто это была не защёлка, а спусковой крючок. Он подошёл к столу, облокотился обеими руками, склонившись вперёд, и прикрыл глаза.

Внутри снова запульсировала боль. Не физическая — огненная, желающая, инстинктивная. Он чувствовал её запах на себе, её дыхание, её стоны, даже когда закрывал глаза. А на запястье, под манжетой, снова зажглась татуировка — будто чернильный символ знал, кто именно с ним связан.

— Чёртова ведьма, — выдохнул он, не открывая глаз.

И всё же даже злость не помогала. Потому что с каждым пульсом в запястье он понимал — уже поздно. Варвара стала чем-то большим, чем случайной связью. Даже если он откажется от неё — инкуб внутри уже выбрал.

Отдел распределения душ встретил Могилова как всегда — бесконечным шумом, гулом голосов, быстрыми шагами и хаотичной суетой. Кто-то ругался с кем-то по поводу недосчитанных душ, кто-то спорил о квотах на перераспределение, а кто-то просто носился по коридорам, в панике забыв, зачем вообще прибежал.

Сотрудники двигались туда-сюда, будто по невидимой схеме — сложной, перегруженной, известной только им. Для постороннего это выглядело как хаос, но, как говорил старый Жнец Панкрат, если всё идёт наперекосяк — значит, отдел живёт.

Матвея всё это интересовало постольку-постольку. У него была цель. И он шёл к ней, уверенно, не останавливаясь ни на шаг, пока не оказался у нужной двери. На табличке значилось: «Тамара С. Логистика перевоплощений». Тамарочка.