Он наклонился, давая ей время отпрянуть. Но она не двинулась. И когда его губы коснулись её — осторожно, несмело, будто он спрашивал разрешения, — она вздрогнула всем телом, а потом подалась вперёд, отвечая на поцелуй с той же страстью, что скрывалась у неё в голосе, в взгляде, в каждом нервном движении рук.

Поцелуй стал глубже, плотнее. Он поглотил их обоих, разрушая границы, правила, намерения. Пальцы Варвары скользнули вверх по его груди, сжались на плечах, словно она боялась, что он исчезнет. Матвей чувствовал, как бешено колотится её сердце. Чувствовал, как её желания наполняют воздух, как плотный, пряный дым, затмевая рассудок.

Он подхватил её за талию и с лёгкостью, свойственной только тем, кто не считает вес, посадил её на край кухонного стола. Её ноги рефлекторно сомкнулись у него за спиной, и поцелуй стал голодным, страстным, порочным. Его ладонь легла ей на бедро — горячее, упругое, дрожащее от напряжения. Он чувствовал её. Её желания, её пульсацию, её страх и влечение, переплетённые в один густой, опьяняющий коктейль.

Он знал это состояние. Он питался им. Как инкуб, он жил на этих чувствах, на этих страстях, тем более сладких, чем сильнее сопротивлялся объект желания. А Варвара… Варвара была вулканом, готовым взорваться.

Он почти позволил себе поддаться. Почти… Но что-то внутри — голос, обрывок разума, может, тень долга — напомнило: это не цель. Не сейчас. Не так. Матвей оторвался от её губ, всё ещё держа её лицо в ладонях, и прошептал прямо в чуть припухшие, пылающие от поцелуев губы:

— Мы ещё не всё обсудили.

Её дыхание было хриплым, грудь вздымалась быстро, будто после бега. В глазах — растерянность, тревога, и желание, которое теперь уже невозможно было скрыть. Он отступил на шаг. Дал ей время, дал себе — передышку. Но в глубине его взгляда всё ещё плескался тёмный огонь. И эта ночь только начиналась.

Варвара чувствовала, как под кожей медленно расползается сладкое головокружение. Грудь с трудом ловила воздух, кожа на щеках и шее пылала, будто после долгого пребывания на солнце, и весь мир казался чуть смазанным, зыбким, как в предгрозовом мареве.

Она по-прежнему сидела на краю стола, чувствуя под собой прохладную гладь дерева. По обе стороны от неё, словно запирая в ловушку, стоял Матвей — высокий, тёмный, уверенный в себе до наглости. Его руки опирались на столешницу, создавая вокруг неё кольцо тепла, от которого хотелось либо сбежать, либо… ещё ближе. Сердце всё ещё бухало в груди, как молот.

Он смотрел на неё пристально, внимательно, без привычной издёвки. И снова задал тот же вопрос, голосом чуть тише, но отчётливо:

— Как простая смертная может видеть потустороннее?

Варвара сглотнула и, чуть ссутулив плечи, честно ответила, стараясь не отводить взгляда:

— Я не знаю… Я всегда видела. Сколько себя помню.

Он на мгновение замер. Тонкие складки на лбу, лёгкий прищур — он пытался почувствовать ложь, но её не было. Только правда. Прозрачная, беззащитная, как только что выдохнутое слово.

— Кто были твои родители?

Она отвела взгляд, зацепившись взглядом за трещинку на стене, будто там могла найти ответ, которого у неё не было.

— Не знаю… Меня воспитывали чужие. Приёмная семья, хорошие люди. А своих — не нашла. Ни следа, ни имени. Словно испарились.

Матвей молча кивнул, и в этом кивке не было насмешки — только сухое признание: информация принята. На пару секунд повисла тишина, вязкая, насыщенная остаточным электричеством от недавнего близкого столкновения. И когда он снова заговорил, голос его был почти мягким:

— У тебя есть время. Можешь поквитаться со своим обидчиком. Мы не будем мешать. Но не затягивай, Варвара.

Она не ответила. Только чуть сильнее сжала край стола пальцами, обожженными его поцелуями и собственным стыдом.

Матвей взглянул на неё ещё раз — и в этом взгляде было что-то тревожное, тянущее за душу, как будто он собирался сказать что-то важное, но передумал. Вместо этого он просто щёлкнул пальцами. Тонкая тень, лёгкий хлопок воздуха — и его не стало. Варвара осталась одна. Тело всё ещё пульсировало внутренним жаром, пахнущим жнецом, дурманящим, противоестественным, липким как мёд. Она тяжело дышала, всё ещё сидя на том же месте, не в силах пошевелиться. Стеклянный взгляд, беспорядочные мысли. И яркая, колючая эмоция, медленно поднимавшаяся изнутри, заполняя грудь.

— Проклятый жнец, — прошептала она сквозь зубы, чувствуя, как в груди закипает досада. — Чёртов… жнец.

И, несмотря на возбуждение, несмотря на дрожь в теле, в глубине её взгляда вспыхнула та самая искра — холодная, острая, целеустремлённая. Искра женщины, которая уже начала строить свой план.

Матвей шел быстрым, уверенным шагом по длинному коридору Управления, освещённому ровным холодным светом ламп. Каблуки его ботинок гулко отдавались в тишине — каждый шаг резал воздух и словно предупреждал: идёт не просто сотрудник, а жнец, которому, по большому счёту, плевать на чужие настроения.

Он уже почти дошёл до кабинета Сухова, когда, нахмурившись, свернул вбок и направился к отделу информационного анализа. Кабинет с матовым стеклом и вывеской «Технический блок» встретил его запахом кофе, нервозного пота и напряжённого стука клавиш.

За мониторами сидели те самые программисты, что ещё недавно пытались вычислить источник взлома. Они вздрогнули, завидев Могилова, и тот без предисловий бросил:

— Нужно всё по Шкалиной Варваре Моревне. Родители. Приёмная семья. Биологические. Где, кто, когда. Все медицинские карты — от рождения до сегодняшнего дня. Даже детские прививки. Вытащите всё, до последнего зубного снимка.

Сотрудники молча переглянулись, никто не посмел спорить или уточнять. Один уже набирал запрос, другой — подключался к закрытым архивам. Здесь понимали: если Могилов просит, он не просит. Он требует. А когда он требует — лучше молчать и делать.

Не теряя времени, Матвей развернулся и вышел обратно в коридор, ловко задвигая за собой дверь плечом. По пути он пересёкся с Анной — секретаршей, известной не столько трудолюбием, сколько любовью к откровенным блузкам и страстью к слухам.

— Сухов у себя? — бросил Матвей на ходу, даже не притормозив.

Анна, нарочито облокотившись на стойку, игриво улыбнулась, проведя пальцем по чашке с кофе:

— У себя. Но не в духе. Лучше бы ты ему коньяк принёс…

— Плевать, — буркнул Могилов, даже не посмотрев на неё.

Он дошёл до массивной двери кабинета Сухова, постучал — не дожидаясь ответа, открыл и вошёл. Внутри стоял запах старого табака, дерева и недовольства. Ивана Сухова сложно было застать в хорошем настроении, но сегодня, кажется, он был особенно грозен.

Иван Сухов даже не поднялся из-за стола, когда дверь хлопнула за спиной Могилова. Он бросил быстрый, исподлобья, взгляд, будто бы оценивал —с чем этот тип ввалился опять и будут ли новые неприятности. По тому, как тяжело Иван выдохнул и откинулся в кресле, было ясно: день не задался.

— Мы в заднице, Матвей. Всем отделом, — тихо, но отчетливо сказал он, не убирая руки со стола. Его пальцы барабанили по лакированной поверхности с нервной, раздражённой настойчивостью.

Матвей нахмурился.

— Что сказали наверху?

Сухов некоторое время молчал. Губы его плотно сжались, а взгляд устремился куда-то в край стола, туда, где, возможно, стояло представление о справедливом мире. Наконец, он цыкнул сквозь зубы, будто решился:

— К чёрту, — пробормотал и, вскинув взгляд, резко добавил: — Сказали ликвидировать. Любыми способами. Варвару нужно убрать.

Могилов только кивнул, без лишних эмоций, словно ожидал этого ответа. Губы его скривились в нечто среднее между усмешкой и презрением.

— Были пояснения? Или снова как всегда — «выполнить» и точка?

Сухов фыркнул и тяжело откинулся в кресле, растирая ладонями виски.

— Как только наверху услышали её имя, Главный буквально сорвался с цепи. Выл, как раненый зверь. Орал, чтобы её немедленно ликвидировали. Дар, талант, душу — всё отобрать и немедленно поместить в «Артефакты».