Запястье всё ещё горело. Метка светилась под кожей, рвалась изнутри, как раскалённое железо, вживлённое прямо в кость. Её не залить, не заглушить — ни дождём, ни холодом, ни даже привычной работой, которая раньше так эффективно гасила в нём лишнее.

Могилов медленно выдохнул. Его лицо было мокрым — не от слёз, нет, он не плакал, он не умел. Просто дождь. Просто осень. Просто… пустота.

Он чувствовал, как под рубашкой холод вползает к телу, как ветер цепляется за ворот пальто. Но даже это не могло перебить жар от татуировки и боль, которая пронзала грудную клетку.

Он работал с душами. Легко, хладнокровно, виртуозно. Он вытаскивал их из людей, держал в руке, чувствовал их суть, ценность, порочность — всё. Он знал, что такое душа. Но он никогда, никогда прежде не знал, как больно, когда болит твоя.

До Варвары.

До этой странной, колючей, упрямой ведьмы, у которой не оказалось метки. Которая не знала, не догадывалась, кого он сделал своим крестом. Которая просто жила — с его рубашкой на плечах, с молчаливым взглядом, и почему-то всё чаще — в его мыслях.

Он стиснул челюсть. Словно бы хотел взять себя в руки, выдернуть из этой слабости, из этой… нежности, что подбиралась к нему с внутренней стороны. Нежности, которой у него не было права чувствовать.

Матвей опустил голову. В глазах было что-то уставшее. Тёмное.

Он был инкубом. Служащим системе. Он отдавал тела, души, энергию. Он знал цену всему. Но теперь впервые не знал, сколько стоит она. И сколько стоит он сам.

Неделя тянулась вязкой, холодной жижей, в которой Матвей застревал, как в трясине. Каждый день был похож на предыдущий — однообразный, тусклый, болезненно-пустой. Он уходил в работу с головой, забирал души, разбирал контракты, мотался по выездам, но всё это было похоже на машинальные действия, как будто за него всё делал кто-то другой, а он лишь наблюдал со стороны.

Всё внутри ныло. Не телом — душой. Именно той самой, которую он считал давно отданной, давно проданной, давно мёртвой.

Он не возвращался домой. Там всё напоминало о ней. Простыни, на которых остался запах шампуня. Его рубашка, в которой она стояла на кухне. Её голос — в мыслях. Её глаза — в каждом сне. Он больше не мог позволить себе сон, потому что видел там только её.

Еда, вода, отдых — всё это давно не было ему нужно. Он был жнецом, инкубом, высшей формой энергетического хищника. Он мог не есть неделями, не пить месяцами, не спать годами. Но он хотел спать рядом с ней. Прижиматься лбом к её затылку. Обнимать за талию. Дышать её дыханием, считывать пульс под кожей. Чувствовать, что она рядом, настоящая. Живая.

Но её не было.

Могилов мотнул головой, как будто хотел вытрясти её из мыслей, выкинуть, вышвырнуть — не получилось. Варвара въелась в него. Впиталась в нервные окончания, в дыхание, в рефлексы. Он ненавидел себя за слабость. Он не понимал, как и в какой момент это произошло. Когда он потерял контроль.

Сухов помог. Сухов был рядом, как всегда. Доклад Главному прошёл чётко, без сбоев — побег, укрытие, исчезновение. Следы девушки заметены, всё подчистили. Даже внутренний отдел поверил — Могилов не причастен. Чист.

Но это не облегчало боли. Напротив — становилось только хуже.

Матвей стоял у окна здания управления, глядя, как тонкий дождь моросит по стеклу. В отражении он сам себе казался чужим — с пустыми глазами, со стиснутыми челюстями, с лицом того, кто больше не живёт, а лишь доживает.

Существование стало невыносимым. Не от боли в запястье. Не от снов. Не от одиночества. А от того, что где-то — далеко, неведомо где — ходит девушка, которую он, вопреки всей своей сути, не захотел сломать. Он отпустил её. И сам остался в плену.

Матвей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове у него не было мыслей — только гул. Плотный, вязкий, как смола. Всё — боль, тлен и обречённость. Он чувствовал себя так, будто провалился в затянутую трясину, и каждый вдох отдавался пустотой. Ему не нравилось это состояние — слабость, апатия, бессилие. Оно было не по нему, не по званию, не по природе. И в то же время он ничего не мог с этим поделать.

Он хотел быть сильным. Чёрт, он был сильным. Но не сейчас. Не после неё.

В дверь постучали резко, почти с паникой. Не дождавшись ответа, в кабинет влетел Никита — молодой сотрудник, смерть, весь в пыли, волосы торчат, глаза бешеные.

— Матвей Денисович… — выдохнул он, — вас срочно Тамара вызывает. Из отдела по распределению душ. Говорит — дело срочное, не терпит отлагательств!

Могилов даже не моргнул. Лишь сделал ленивый, почти небрежный жест пальцами — иди, мол, свободен. Сотрудник развернулся и скрылся так же быстро, как появился.

Матвей нехотя встал. Задержав дыхание, будто через силу заставляя себя двигаться, шагнул из кабинета. Прошёл по длинному коридору — мимо стеклянных глаз офисов, тусклого света ламп, звона чужих клавиш. Нажал на кнопку лифта, сунул руки в карманы джинсов, уставился в отражение на стене кабины — и в который раз не узнал себя.

На третьем этаже всё было чуть чище, светлее, с приторным ароматом от ароматических палочек, которые Тамара любила менять по настроению. Сегодня — ромашка. Как всегда. Стабильность. В отличие от всего остального.

Он свернул направо, миновал несколько дверей с табличками и без стука вошёл в знакомую дверь. Тамара сидела за столом, одетая в свой неизменный серо-голубой кардиган, и что-то лихорадочно листала на планшете. Увидев Могилова, она подняла голову, и её аккуратные губы сжались в тонкую линию.

— Спасибо, что быстро, — сказала она, откашлявшись, — у нас… возникла очень нестандартная ситуация.

Матвей кивнул, не меняя выражения лица. Ему было всё равно. Он просто хотел работать, лишь бы не думать. Пусть даже это работа с проклятыми душами.

— Слушаю, — тихо произнёс он, остановившись в полуметре от стола.

— Тут… — Тамара немного замялась, что было на неё не похоже, — к нам попала душа. Мужская. Поверхностно выглядит нормально, но когда мы начали проводить рутинную проверку, выяснилось, что она запечатана. И не просто запечатана, а заколдована. Причём огненной ведьмой.

Она подняла на Могилова взгляд. В её глазах читался и интерес, и тревога.

— Очень редкий случай. Такие экземпляры появляются раз в десятилетие. Заклятие тонкой структуры. В душе — символы, замки, переплетения стихийной магии и… чувства. Всё как будто сплелось воедино. Он будто держит её до сих пор. Или… она его.

Могилов даже не дёрнулся, но в груди что-то стукнуло болезненно и глухо. Он сжал челюсти.

— Ты хочешь, чтобы я снял пломбу?

— Не совсем, — тихо ответила Тамара. — Я хочу, чтобы ты прочитал её. Почувствовал. Это твоя стихия. Инкубы чувствуют эмоциональные связи точнее всех. А тут — что-то очень, очень странное.

Могилов медленно опустился на край стола, сцепив пальцы.

— Где она?

— Душа в контейнере, изолирована. Я покажу. Только… будь готов. Такое я вижу впервые.

Он кивнул. Но внутри всё уже сжималось в предчувствии. Он знал. Просто знал, что это будет связано с ней. С Варварой. С той, которую он отпустил… и с которой не смог разорвать связь.

По трубе с тихим металлическим гулом доставили контейнер — небольшой, гладкий, матовый, словно ничего незначащий снаружи, но тяжёлый внутри. Могилов щёлкнул пальцами, размыкая замки. Щелчки отозвались в воздухе тревожным эхом, будто предупреждение. Он аккуратно достал сферу.

На первый взгляд — обычная душа. Такие он держал в руках тысячи раз: теплится, пульсирует, слегка мерцает. Но в этот раз… что-то пошло иначе.

Сфера начала искриться — будто внутри неё вспыхнуло пламя. Магия с тонким шипением расползалась по воздуху, окутывая кабинет зловещим свечением. Контуры искрились, расползались, пока из полупрозрачной дымки не начал вырисовываться силуэт.

Через несколько секунд перед Матвеем стоял высокий мужчина.

Светлые, почти платиновые волосы. Хищно прищуренные серые глаза. Дьявольская, вызывающе уверенная улыбка, будто он — хозяин положения. Слишком ухоженный для мертвеца. Черный костюм сидел на нем безукоризненно, а по плечам, как по сцене, прошёлся холодный ветер, взъерошив невидимые крылья. Или тени.