— Я нашёл… лазейку, — сказал он быстро, словно убеждая не Матвея, а сам себя. — Там… в пункте 7.4.1, где сказано «одна награда мирового уровня» — ведь не уточнено, что именно олимпийская медаль. Может, если я возьму золото на чемпионате мира по командным соревнованиям… Или в другой дисциплине…

Могилов подошёл ближе, взглядом оценивая обстановку: фотографии на стенах, кубки, медали. Жизнь, построенная на договоре. Жизнь, которая теперь рушилась.

— Ты продал душу за одну медаль, — отчеканил Матвей. — Ты её получил. Тебе вернули здоровье, выносливость, скорость. А теперь ты хочешь ещё?

— Я… я стал другим. Я верю теперь. Я молюсь. Может, если я откажусь… если сделаю пожертвование в церковь… если искренне покаюсь…

Могилов фыркнул. Без смеха. Без эмоций.

— Ты не стал другим. Ты стал жалким.

Он вытянул руку — и воздух между ними дрогнул. Из груди Михаила вырвалась сияющая сфера — чуть тусклая, будто выгоревшая на солнце. Его душа. Рядом, словно второй слой, колебалась ещё одна — яркая, стремительная, как вспышка ртути. Талант.

Матвей забрал обе, аккуратно и бесшумно, словно хирург, вынимающий ненужную опухоль.

— Всё. Свободен. Живи как хочешь. Попробуй ещё раз.

— Я… серьёзно⁈ — Михаил уставился на него с сиянием надежды в глазах. — Я могу⁈ Мне можно выступать?

— Конечно, — кивнул Могилов. — Попробуй. Только уже без души. И без таланта.

Он развернулся, направляясь к двери. И именно в этот момент Михаил закричал. Матвей не обернулся. Он даже не замедлил шаг.

Позади него, в гостиной, хрустели кости — звук был пронзительный, ужасный, как если бы кто-то выворачивал человека наизнанку. Кричал Михаил долго, истерично, надрывно — пока голос не сорвался в болезненное хрипение. Конечности больше не слушались его — искривлённые, переломанные, они больше не могли бежать, нести, побеждать. Он был жив. Но уже не человек. Кусок мяса с памятью о былом величии.

Могилов вышел из дома. На улице было прохладно, серое небо затягивалось тучами. Он глубоко вдохнул, будто надеялся, что уличный воздух выветрит из него то чувство, которое липло к груди — не жалость. Не злость. Пустоту. Всё больше пустоты.

И татуировка на запястье снова вспыхнула. Сильнее. Теплее. Он посмотрел на неё. Ни радости. Ни облегчения.

На окраине города было сыро и ветрено. Под ногами хлюпала грязь, в воздухе стоял запах сырой земли и ржавчины. Район, где облезлая пятиэтажка вжималась в пустырь, давно перестал быть жилым по-настоящему — скорее, существовал по инерции. Могилов шагал уверенно, но внутри всё было не так. Каждое движение давалось с усилием, как будто в груди прочно поселился тяжёлый камень.

Парень ждал его на лавке у подъезда, кутаясь в поношенную куртку. Худой, бледный, со впалыми щеками и потухшим взглядом. Руки у него тряслись. Даже издалека чувствовалось — остатки воли держат его только благодаря какой-то абсурдной надежде.

— Ты пришёл? — слабо улыбнулся он, всматриваясь в силуэт приближающегося Могилова.

— Пришёл, — отозвался Матвей, останавливаясь в метре. — Ты же знал, что я приду. Контракт был чистый.

Парень медленно кивнул. Глаза у него были светлые, почти детские, даже сейчас — когда он терял всё.

— Я хотел, чтобы она была счастлива, — прошептал он. — Я думал… если я стану сильнее, если смогу её защитить, заработать для неё, быть рядом… она останется. Но она…

— Она не осталась, — завершил за него Матвей. — Она нашла другого. Или не одного.

Молчание. Парень смотрел в землю. Словно пытался туда провалиться.

— Знаешь, — тихо сказал Могилов, присаживаясь рядом. — Ты не первый, кто отдал душу ради любви. И не первый, кто остался с пустыми руками. Но… ты хоть знал, что теряешь.

Он вытянул руку. Между пальцами зажглась тусклая, почти прозрачная сфера — душа, добровольно отданная ради обманчивого образа. Сфера дрожала, будто готова была рассыпаться.

И вдруг Могилов почувствовал — как невыносимо ему хочется, чтобы всё это имело смысл. Чтобы жертва хоть кого-нибудь когда-нибудь спасала. Чтобы любовь была не только фатальной слабостью.

Он закрыл ладонь, и сфера исчезла. Где-то внутри него, в глубине, болезненно кольнуло.

«Если бы Варвара знала о метке…»

Мысль пришла внезапно.

«Если бы знала, что я принадлежу ей, был связан… до боли, до крови. Изменила бы она мне? Промолчала бы? Сделала бы больно?»

Он мотнул головой. Всё внутри скручивалось в узел. Он не мог знать. Не знал. И это сводило с ума. Он ждал звонка. Ждал, как идиот. Слушал, как вибрирует телефон, всматривался в экран. Хотел услышать её голос. Убедиться, что она там. Где-то.

Могилов поднялся. Парень сидел, опустив плечи, — всё было кончено. Душа ушла. За любовь, которой не было. Матвей посмотрел на него и подумал: «Мы с тобой оба сегодня проиграли. Только я думал, что сильнее тебя и ни за что не вляпаюсь в такую ситуацию». Он не попрощался. Просто ушёл, ступая по грязи, не чувствуя ни холода, ни ветра.

Квартира располагалась в сером сталинском доме у метро. Снаружи — респектабельность: лепнина, широкие окна, массивные двери. Но внутри пахло старостью, плесенью и чьими-то несбывшимися надеждами. Могилов шел по лестнице, не спеша, ступень за ступенью, слыша, как гулко отдаются в подъезде его шаги. Эта работа не требовала спешки — троица сама ждала его. Как ждут неизбежного.

Дверь ему открыла девушка лет двадцати пяти с накрашенными ресницами, пепельными волосами и тяжёлым взглядом. За её спиной маячили двое: долговязый парень в модных шмотках и низенький крепыш с бегающими глазами. Все трое были напряжены, но делали вид, что спокойны. И что ни капли не жалеют.

— Квартира ваша, — с усмешкой сказала девушка, отступая в сторону. — Можете даже пожить.

Могилов зашел, скользнул взглядом по облезлым обоям, зацарапанному паркету, желтым разводам на потолке. Москвичи. Они и душу продадут за трёшку возле кольца. Только вот душу — в буквальном смысле.

Он протянул ладонь, не торопясь, и один за другим почувствовал, как три сферы вспыхнули в его сознании. Они были жадные, пустые, выеденные изнутри желанием большего. Такие души он не жалел. Контракт — это контракт.

Парень с бегающими глазами хотел что-то сказать, может, пошутить, но Могилов резко повернулся к нему. Молча. И взглядом прижал к стене.

— Всё, — бросил Матвей, направляясь к выходу. — Вы свободны. Наслаждайтесь московским воздухом.

На улице было пасмурно. Ветер гнал пыль и пакеты по тротуарам. Могилов сунул руки в карманы пальто и пошёл прочь от дома, не оглядываясь. И снова — Варвара. Как тень в его голове. Неуловимая, ускользающая. Она ведь не просила. Ни ласки, ни защиты, ни… чувств. Он сам дал ей сбежать. Сам. Почему? Он сжал пальцы в кулак. Внутри вспыхнуло, запястье обожгло — метка отозвалась болью, будто напоминая: ты связан. Ты её уже не отпустишь.

Матвей остановился, склонил голову. Он ведь мог. Там, в квартире, на кровати, где она спала в его рубашке. Она тянулась к нему. Была готова. Он мог бы… Но не сделал. Не овладел. Остановился на полпути. Чего ждал? Её признания? Или то, что она сама захочет большего?

Он выругался вполголоса. Инкуб, в чёрт побери, высоком ранге, а ведёт себя как мальчишка, влюблённый в недоступную девчонку с соседнего двора.

«Эта чертова метка…»

С тех пор как она появилась — всё пошло не так. Он стал сомневаться, чувствовать, думать. О ней. О себе. О боли, которую может причинить.

Могилов посмотрел на серое небо. В глазах промелькнула тоска. Он начал терять самого себя.

Тяжёлые капли дождя, одна за другой, с глухим шлёпаньем начинали стекать по лицу. Холодные, острые, будто срывались с неба не водой, а тяжёлыми иглами. Могилов стоял посреди пустой улицы, не шевелясь, запрокинув голову к тучам, будто искал там что-то — ответ, прощение, или… забвение. Глаза были закрыты, и с каждой каплей по лицу стекало что-то большее, чем просто вода. Словно дождь пытался смыть не только пепел усталости, но и боль.