Мужчина оглядел кабинет и с интересом уставился на Могилова. Матвей флегматично смотрел на душу, не меняясь в лице. Он чувствовал внутри тревогу, но внешне был холоден.

— Представься, — приказал он.

Мужчина лениво усмехнулся, сдвинул подбородок вперёд и сказал:

— Лекс. У меня сообщение для жнеца.

Тамарочка, до сих пор державшаяся за спинку стула, выдохнула и поспешно направилась к выходу.

— Десять минут, — сказала она, бросив на Матвея многозначительный взгляд, указывая на часы.

Дверь за ней захлопнулась. В кабинете наступила гнетущая тишина. Матвей не сводил глаз с Лекса.

— Говори, — коротко бросил он.

Лекс чуть склонил голову набок, как будто прислушиваясь к музыке, звучащей только для него. И с ледяной уверенностью сказал:

— Она просит подарить ей смерть без мучений.

Удар. Будто кто-то голыми руками сжал сердце. Матвей даже дышать забыл на секунду. Земля под ногами будто съехала вбок.

— Где она? Что с ней? — резко спросил жнец, голос звучал низко, опасно.

Лекс не переставал улыбаться:

— У оккультистов. Секта, притаившаяся в здании заброшенного театра за МКАДом. Они называют себя «Сыны Пепла». Варвара у них… уже почти неделю. Но держится. Пока ещё держится.

Матвей сжал кулаки, пальцы хрустнули от напряжения. Лекс, будто наслаждаясь его реакцией, медленно добавил:

— Они поняли, что она не обычная. Что её можно вскрыть. Забрать силу. Использовать. У них там ритуалы, кровь, огонь… они надеются пробудить что-то через неё. Или… вместо неё.

Жнец молчал. В глазах его полыхало. Рука дернулась к запястью, где под тканью рубашки всё ещё жгло проклятая метка. Лекс тихо сказал:

— Она просила лишь о быстрой смерти. Не знаю почему она просила передать это именно тебе, но…она сказала, что это важно.

Тишина. Давящая, леденящая.

— Не хочу, чтобы она умирала, — прошипел Могилов.

Он резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. На лице — ничего. Внутри — огонь, разрушение, инкуб был на пределе, был готов рвать и метать. Он знал, куда идёт. И он знал, кто за это заплатит.

Матвей вышел в коридор, тяжелой поступью направляясь прочь от кабинета, где всё ещё витал запах ромашкового чая. Тамара уже поджидала его у стойки. Он не стал тратить времени на лишние слова.

— Душу Лекса пока никуда не распределяйте, — коротко бросил он. — Там пломба, подарок огненная ведьма. Нарушишь — бахнет так, что мало не покажется.

Тамара побледнела. Губы её шевельнулись, но она вовремя прикусила язык. Только кивнула — коротко, строго, по-военному.

— Поняла. Жду тебя.

Матвей не ответил. Он уже поворачивался к порталу, застывшему на стеклянной стене, будто окно в другой мир. Поверхность мерцала, отражая искривлённое изображение коридора. Его пальцы коснулись этой зеркальной глади — мир чуть дрогнул, втянул его внутрь, оставив за спиной привычную тишину офиса.

Он вышел на потрескавшийся бетон, и первое, что ударило в нос — запах. Густой, удушливый. Гарь, плесень, кровь, влага и что-то ещё — отдалённое эхо страха. Гниющий воздух старого здания с облупленными стенами, следами пожарищ, с провалами в потолке, через которые пробивались солнечные лучи. Здесь когда-то было величие — лепнина, колонны, балюстрады. Теперь — только руины.

Перед ним раскинулся заброшенный театр. Огромный, двухъярусный, с кольцом балконов и аркад, которые когда-то сияли белизной. Теперь краска облезла, колонны осыпались, под ногами валялись куски штукатурки и сорванных кресел. Потолок местами провалился, и свет, проникающий сквозь дыры, ложился грязно-жёлтыми пятнами на исписанный мусором пол.

Он медленно двигался вперёд, шаг за шагом, чувствуя, как бетон под ногами скрипит. Где-то слышался смех. Громкий, пьяный, хриплый. Рядом — гул голосов, как на весёлом пиру. Он свернул за колонну, ступил на другую ступень, и перед ним открылся ещё один зал.

Сцена. Остов сцены. На ней, как на алтаре — огонь в старом бочке, несколько шатких столов, заваленных бутылками, закуской, остатками туши. Оккультисты — человек двадцать — расселись в разбитых креслах амфитеатра. Кто-то спал, кто-то курил, кто-то наливал из пузатого графина. Гремел смех, играла старая музыка — будто из далёкого радио.

И среди этого вакханального балагана — она. Варвара. Висела, подвешенная на толстых ржавых цепях, за запястья, прикованные к балке над сценой. Её тело медленно раскачивалось, как у разбойницы, наказанной на площади. Голова склонилась, волосы спутаны, лицо покрыто грязью, кровоподтёками. Кожа на руках потемнела от тугих оков. Ноги едва ли касались пола. Из-под растрёпанной рубашки виднелись синяки, запёкшиеся раны. Но она жива. Это было видно по груди — она тяжело, медленно поднималась и опускалась. Дыхание слабое, но не сломленное.

Матвей застыл. Тепло ушло из пальцев. Грудь сдавило. Он смотрел на неё, и внутри всё обрушивалось. Бешено, как лавина. И боль, и злость, и что-то… ещё.

Смех стих. Кто-то из сидящих на галерее лениво повернул голову. Лысый, в рубахе, подпоясанной верёвкой, прищурился, разглядывая Матвея будто пришельца.

— Эй, дядя… Ты, кажется, не туда завернул?

Другой встал, хрустнув костями, отряхнул пыль с брюк, и ухмыльнулся, поглаживая нож в чехле.

— Может, душу продал и пришёл назад за чеком? Мы таких видали.

Их голоса эхом разнеслись по залу. Матвей не двигался. Глаза его оставались прикованными к Варваре. Она медленно подняла голову. Сквозь спутанные пряди взглянула на него. И в этот миг в её глазах мелькнуло узнавание. Миг. Всего лишь. Но он прочитал его ясно.

Она его увидела. Он стоял прямо. Как будто бы случайно забрёл. Но внутри него уже гремела тьма. Медленно поднималась, холодная и плотная, как поднимается уровень воды в затопленном доме. И в этой тьме было решение.

Они все мертвы. Они просто пока не знали об этом.

…оккультисты ржали, будто сговорившись в своей мерзости. Один из них, толстяк с чёрной повязкой на глазу, махнул в сторону Варвары грязной рукой и ухмыльнулся:

— Гляньте-ка, дядя на телку запал. Небось хочет к ней в гости… на ночь.

Раздался дружный хохот. Кто-то даже захлопал.

Матвей медленно повернул голову. И в эту долю секунды смех в зале будто хрипло оборвался — кто-то почувствовал: началось.

Он двинулся стремительно. Без лишних слов, без предупреждений. Как буря, как остриё ножа, скользящее по горлу. Переместился к ближайшему — удар ладонью под подбородок, хруст, тело отлетает. Следующий даже не успел вскрикнуть — его шею сломало, как сухую ветку. Могилов двигался, словно танцуя в кровавом ритуале. Один шаг — один труп. Глухие удары, резкие вскрики, хрипы и тонкие, будто комариные, всплески крови.

Один из них пытался достать артефакт — не успел. Матвей вонзил локоть ему в грудь, проломив ребра. Другой побежал — его настигло лезвие, материализовавшееся в руке жнеца. Разрезал пополам. Гулкий удар тела о бетон.

Кровь струилась по полу, собираясь в тёплые лужи между обломками сцены. Кресла падали, тела мешались друг с другом, будто в последнем, бессмысленном танце. Кто-то выл, кто-то молил, кто-то пытался читать заклинание — и всё без толку.

Матвей не был в ярости — нет. Он был абсолютно спокоен. И именно это было страшнее любого безумия. Он убивал с точностью хирурга, с хладнокровием палача, не дрогнув ни на миг. Только глаза оставались тёмными, как ночь без луны. Безжалостными. Бездна смотрела сквозь него.

А Варвара… Она смотрела. Расширенные глаза, дыхание сбилось, губы дрожали. Боль от цепей уже почти не чувствовалась — всё отступило, как и сам страх. Осталась только одна мысль: «Если бы он хотел, он мог бы убить меня. С первого взгляда. С первого касания. Но не сделал. Почему?» Он мог бы — и не сделал.

Матвей расправился с предпоследним оккультистом на сцене и медленно повернулся к тому, кто остался. Парнишка в рваном худи, весь в чужой крови, упал на колени, дрожащими руками пытаясь что-то сказать.

— П-п-подожди, пожалуйста… — залепетал он. — Мы… мы не хотели ничего личного! Она — она была просто частью заказа. Заказ, понимаешь?