Он не отпускал её, будто пытался убедиться, что она реальна, что кожа под ладонями настоящая, что этот момент — не иллюзия, не жестокий сон. В его сне Варвара погибла. Беззвучно, страшно, словно исчезла из мира, оставив после себя пустоту. И от этой мысли у него внутри всё переворачивалось.

Варвара не сразу поняла, в чём дело, но ощутила, как его руки трепещут. Она повернулась, обвила его за шею и, не успев ничего сказать, тихо застонала, когда его ладонь скользнула по её телу, случайно коснувшись чувствительной груди. На глаза легла дымка — от того, как близко он был, как страсть смешивалась с испугом.

Матвей видел, как её тело отзывалось на него — знал это, чувствовал. Она хотела его. И он хотел её до одури, до боли в челюсти, до того самого желания, от которого вены наливаются огнём. Но вместо того, чтобы утонуть в этой страсти, наброситься, как подсказывала плоть, он только крепче прижал Варвару к себе. Обнял.

Плотно, трепетно, с каким-то упрямым отчаянием. И они просто лежали. Молча. Слушая биение сердец, ловя дыхание друг друга.

— Что с тобой происходит? — наконец тихо спросила Варвара, повернувшись так, чтобы видеть его лицо.

Он смотрел в потолок, будто надеялся найти ответ там, где его точно не было. И с той же растерянной искренностью прошептал:

— Не знаю.

Матвей глубоко вздохнул и закрыл глаза. Мысли с гулом и звоном неслись по голове, как поезд по подземке — быстро, тяжело, бесконтрольно. Он понимал: если бы не татуировка на запястье — проклятая отметка связи, магический якорь, — он бы уже давно избавился от Варвары. Ушёл бы. Стер бы всё из памяти. Заставил бы себя не чувствовать. Не привязываться. Не мечтать.

Но теперь он не может. Теперь, если она исчезнет — он потеряет себя. Настоящего. Всё, что было его сущностью: холод, расчёт, сила — растворятся. Он останется только оболочкой, жалким подобием себя, страдающим от незаполненной пустоты, от боли, которая разъедает изнутри, лишает сна, разума, дыхания.

Он не мог об этом никому сказать. Никому. Это его тайна. Его проклятие. Его слабость. И от этого становилось невыносимо.

Варвара вздохнула глубоко, во сне или на грани между сном и явью, её грудь коснулась его. Матвей машинально подался вперёд, его губы нашли её губы — тёплые, мягкие, сладкие, как первый глоток вина после долгой зимы. Она не отпрянула. Напротив — подалась к нему, будто тянулась сама, интуитивно, с какой-то осторожной, ранимой тягой.

Он чувствовал её дыхание, её неуверенность, дрожь в кончиках пальцев, как будто она сомневалась, но всё же выбирала — быть с ним, сейчас, в этот момент.

Он медленно навис над ней, почти не касаясь, только теплом своего тела создавая между ними замкнутое пространство. Его взгляд остановился на её лице, на губах, на ресницах, подрагивающих от еле заметного волнения. А потом — на глазах. Глаза Варвары были затуманенными, будто в них плескалась неведомая буря. Нечто древнее. Сильное. И Матвей снова ощутил то, что знал с первого взгляда — с этой ведьмой что-то не так. Совсем не так.

Он вглядывался в неё, будто хотел разглядеть в её глубине правду. Понять, кто она. Почему не может отпустить. Почему она притягивает. Почему вместо гнева и инстинкта он чувствует эту странную, опасную… нежность.

Варвара всхлипнула, но это не был страх или боль — это был сдержанный, напряжённый выдох, в котором смешались желание, тревога и внутренняя борьба. Её бёдра инстинктивно сжались, будто она надеялась этим простым движением унять нарастающее возбуждение, заглушить зов тела. Но Матвей знал — рядом с ним, с инкубом, с тем, кто сам по себе был оголённой сущностью искушения, — сдерживаться было бесполезно. Рано или поздно каждый сгорал.

Он чувствовал, как под её кожей пульсирует жар, как её тело тянется к нему, как невидимые токи желания дрожат в воздухе между ними. Варвара медленно приподнялась, локти упёрлись в матрас, её волосы соскользнули с груди на спину, а глаза, затуманенные и раскрасневшиеся, искали его — словно подтверждение, что она не одна в этом пламени.

Её губы потянулись к его, робко, с замиранием, но целенаправленно. И в тот момент, когда Матвей мог бы легко взять инициативу, он чуть отстранился — дал ей право выбора. Он хотел быть уверен, что это её шаг. Её выбор. Её свобода.

Но ответа ждать не пришлось. Её ладонь резко, с неожиданной силой, перехватила его за затылок и потянула к себе. Их губы встретились — с жадностью, с жаром, с безрассудной искренностью. Поцелуй был не просто телесным — он был признанием, криком души, чем-то больше, чем желание.

Матвей зарычал ей в губы, не в силах сдержать реакцию. Он чувствовал, как всё в нём разлетается на части, как её дыхание становится его, как их сердца бьются в одном ритме. Его ладони заскользили по её телу — от бёдер вверх, вдоль позвоночника, чувствуя каждый изгиб, каждое дрожание, каждую едва уловимую эмоцию, застывшую под кожей.

Варвара вскрикнула, не открывая глаз, выгибаясь под ним, будто тело само искало наивысшую точку слияния. Она дрожала — не от страха, а от той силы, которую чувствовала внутри. Она принимала Матвея — всем своим существом. Без остатка. Без барьеров.

Он замер, смотря на неё сверху вниз — растрёпанную, пылающую, хрупкую и одновременно сильную. Он запоминал каждую деталь: как лунный свет обрисовывает линию её скул, как влажные губы приоткрыты от дыхания, как её пальцы цепляются в простыню, не находя опоры.

И в этот момент он подумал — с едва заметной грустью и удивлением — что не видел ничего прекраснее в своей жизни. Никогда.

Хотя ещё всего пару дней назад Варвара была для него просто занозой. Слишком дерзкой. Слишком живой. Слишком ведьмой. А теперь — его. Только его.

Матвей склонился к ней снова, медленно, будто преодолевая невидимую грань. Варвара смотрела на него снизу вверх — её взгляд был полон того, что трудно выразить словами: растерянности, желания, веры… и какого-то невыносимо человеческого одиночества. Он провёл пальцами по её щеке — едва ощутимо, нежно, так, будто касался лепестка. Варвара вздрогнула, глаза её затуманились сильнее.

Он поцеловал её снова, но уже иначе — медленно, вдумчиво, исследуя губы, как нечто запретное и неведомое. Она отозвалась, дыхание участилось, а тело будто растворилось в каждом касании. Пальцы её сжались на его плечах, ногти впились в кожу, но не от страха — от отчаянного желания быть ближе, ещё ближе, пока не исчезнет всё остальное.

Матвей чувствовал, как дрожь проходит по её телу от его прикосновений, как грудь её поднимается и опускается с каждой секундой всё чаще. Он провёл ладонью по её талии, медленно скользя к бокам, будто собирая с неё остатки контроля. Варвара затаила дыхание и прижалась крепче, будто просила — не словом, а телом.

— Ты не понимаешь… — прошептал он, касаясь губами её щеки, подбородка, шеи, — … что ты со мной делаешь.

Она тихо выдохнула, уткнувшись лицом в его шею. Её губы коснулись кожи, как перышко — робко, нерешительно, но этого хватило, чтобы огонь внутри Матвея вспыхнул ярче.

Он ощущал её всем телом — горячим, живым, тянущимся к нему, будто она могла спрятаться от мира только в нём. Эта близость сводила с ума. Он больше не думал. Не анализировал. Он просто жил этим моментом — каждым её выдохом, каждой вспышкой в глазах, каждым едва уловимым стоном, когда его пальцы находили новые точки на её теле.

Варвара выгнулась под ним, впиваясь ногтями в его спину, и в этот момент всё исчезло. Остались только двое — на грани, между желанием и чем-то большим, чем он боялся назвать вслух.

Матвей оторвался от её губ, всматриваясь в лицо. Она была раскрасневшейся, растрёпанной, почти беспомощной, но в этом состоянии было что-то такое… сильное. Она не боялась. Она принимала. Его. Себя. Это.

— Варвара, — выдохнул он, и в голосе дрожала не страсть, а что-то гораздо глубже. — Скажи, если хочешь остановиться.

Она не ответила словами. Просто прижалась к нему, будто отдаваясь без остатка. А он понял: теперь — всё. Возврата не будет.