Он отнёс её в спальню, уложил на постель, расправил одеяло. Варвара не проснулась, только тихо вздохнула, уткнувшись щекой в подушку. Могилов задержался — глядел на неё, как на загадку, которую не знает, хочет ли разгадывать.
И всё же вышел. На кухню. Где всё ещё стояли тарелки с едой.
Он вновь посмотрел на стол, теперь уже иначе. Словно через тонкую призму — не раздражения, не долга, а чего-то мягкого, почти забытого. Ему никто никогда не готовил. Не ждал с едой. Не накрывал на стол просто потому, что он должен прийти.
Это было… непривычно. Странно. И, чёрт возьми, трогательно до тошноты.
Матвей опёрся ладонями о край стола, закрыл глаза и выдохнул — тихо, медленно, как будто в первый раз за день позволил себе быть не Жнецом, не Инкубом, а просто человеком.
На кухне было тихо, слишком тихо, будто каждый звук боялся нарушить зыбкое равновесие между этим странным теплом и холодной злостью, затаившейся где-то в груди. Могилов стоял над столом, сжатые кулаки дрожали едва заметно. Он смотрел на тарелки, полные еды, и внутри закипало раздражение.
— Чёрт бы тебя побрал, — выдохнул он сквозь зубы, не вполне ясно, кому именно адресованы эти слова — Варваре, себе или той самой метке, что тлела под кожей и будто бы подслушивала каждый его порыв.
Всё это было ему не нужно. Еда — не нужна. Забота — тем более. Зачем? Ради чего? Чтобы почувствовать себя человеком? Мягким, глупым, уязвимым? Чтобы поверить в какую-то иллюзию нормальности, будто он не жнец, несущий смерть и разрушения, не инкуб, не винтик в системе, где никто не выживает по-настоящему, а просто играет роли, пока не догорит?
Он потянулся было, чтобы сгрести всё в мусорное ведро — избавиться от этого уюта, от попытки привязанности. Но… не сделал этого. Вдохнул, выдохнул и, не говоря ни слова, сел за стол.
Ложка за ложкой, жуя раздражённо, без аппетита, он ел. Потому что иначе она расстроится. Потому что, проснувшись, подумает, что всё сделанное ею не нужно, неважно, что он с ней, потому что обязан, а не потому, что хочет.
— Бред, — пробормотал он себе под нос и покосился на запястье.
Тонкая татуировка — символ связи — снова мягко нагрелась. Никакой боли, только тепло. Уютное, обволакивающее. Словно что-то внутри шептало: «Ты не один, даже если притворяешься, что тебе плевать.»
Могилов отложил ложку, провёл пальцем по краю тарелки и задумался. Сколько у него осталось времени? Связь, если она не станет взаимной, начнёт вытягивать из него жизнь — не резко, не сразу, а капля за каплей. Как песок в часах, который незаметен, пока не опустеет последняя крупица. Он знал правила. Привязка, не получившая ответа, превращается в якорь. Тянет ко дну.
Он посмотрел на запястье и хмыкнул.
— В могилу, — вслух произнёс он с кривой усмешкой. — Как символично.
Сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в тарелку. Где-то внутри не унимался голос: «Ты уже не свободен. Ты уже зависишь. И всё, что ты делаешь — лишь попытка убедить себя в обратном.»
Он не знал, сколько так просидел, но в какой-то момент понял, что доел всё подчистую. Машинально. Как щенок, которому дали еду, и он, даже не задумываясь, слопал всё — потому что впервые за долгое время кто-то подумал о нём.
Матвей откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Проклятая ведьма. Проклятая метка. Проклятое чувство, которое уже зародилось — а он даже не знал, хочет ли, чтобы оно росло.
Мужчина поднял голову, услышав мягкое шлёпанье босых ног по паркету. Шаги были осторожны, будто принадлежали человеку, которому всё еще неловко за само своё существование. И действительно, на пороге кухни, чуть притулившись плечом к косяку, появилась Варвара. Волосы растрёпаны, тень сна всё ещё лежит на лице, в глазах — рассеянность и что-то почти виноватое.
Молчаливо, не глядя на него, она прошла к столу и села. Подтянула к себе ноги, будто хотела стать меньше, незаметнее. Руки сложила в замок на коленях, голову опустила. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой.
Могилов закатил глаза, сдерживая тяжёлый вздох. Без слов он положил перед ней две плитки шоколада, аккуратно, как что-то запретное, но важное. Варвара не сразу отреагировала — только спустя несколько секунд медленно подняла взгляд. В её глазах отражалось удивление, будто она давно отвыкла от любого жеста, за которым не стоит угроз или условий.
— Тебе не удастся больше сбежать, — сказал Матвей тихо, но твёрдо. В голосе не было угрозы — только бесконечная усталость и окончательное решение.
— Ладно, — выдохнула она почти шёпотом.
И это «ладно» прозвучало не как покорность, а как что-то гораздо худшее — как слом. Будто человек окончательно смирился. Будто больше ничего не имеет значения.
Матвея взбесило это. Мгновенно. Без предупреждения. Он резко отодвинул стол — тот со скрипом заехал в сторону, чашка с морсом качнулась. Могилов одним движением преодолел расстояние между ними и схватил девушку за горло. Ладонь сжалась, не с силой, но твёрдо, и он рывком приподнял Варвару с табурета, прижав к стене.
Глаза налились холодной сталью. Жнец внутри зарычал, требовал крови, страха, подчинения. Тень магической силы прошла по комнате, осыпая воздух невидимыми искрами.
Но Варвара не закричала. Не попыталась вырваться. Только смотрела на него, спокойно, почти с отрешённостью. Ни ужаса, ни боли, только пустота.
— Я совсем потеряла себя, — сказала она почти беззвучно.
И это не была уловка. Не была игра. В её голосе звучало то, что ломает людей изнутри — медленно, без звука, без следов. Будто она и правда исчезла из своей собственной жизни. Осталась только оболочка.
Могилов застыл. Всё внутри него остановилось — гнев, голос Жнеца, пульс. Он смотрел в её глаза и не находил там ни страха, ни вины. Только — бездонную усталость.
Пальцы разжались. Варвара медленно сползла по стене вниз, стараясь сохранить равновесие. Он отступил, делая шаг назад, потом ещё. Дыхание было сбито, грудь ходила тяжело. Он не мог понять — то ли она манипулировала им, то ли действительно ломалась на его глазах. Он отвернулся, провёл рукой по волосам и чуть дрогнувшими пальцами вновь отодвинул стул. Сел. Молча. Снова. Пытаясь разобраться в том, кем, чёрт подери, они стали друг для друга.
Варвара продолжала сидеть на полу, словно выключенная. Ни страха, ни смущения, ни даже желания выбраться из этого момента — будто её затянуло вглубь самой себя, и обратно она уже не вернётся. Глаза её были опущены, руки лежали на коленях, дыхание ровное и тихое, почти незаметное.
Матвей не выдержал.
Он резко ударил ладонью по столу, грохот раскатился по квартире, как грозовой раскат. Посуда вздрогнула, морс брызнул в сторону, а злость, давно тлеющая внутри, вырвалась наружу. Бессилие, горечь, ярость на самого себя — всё слилось в один рваный импульс. Он сорвался с места, шагнул к Варваре, не сказав ни слова, и одним резким движением поднял её на руки. Варвара вздрогнула, её веки дёрнулись и она зажмурилась, будто ждала, что сейчас он бросит её куда-то — в стену, на кровать, в холод. Но Могилов не сделал ни одного из этих жестов.
Он прошёл в комнату, сел на край дивана, не выпуская её из рук. Варвара осталась на его коленях, лёгкая, почти невесомая, как разбитая фарфоровая кукла, которую не знаешь — починить или оставить в покое.
Молчание обвило их, и в этом молчании Матвей закрыл глаза, склонил голову и мягко, едва ощутимо, прижался лбом к её лбу.
Он ненавидел себя. За эту слабость. За то, что не может принять решение — закончить всё, поставить точку. Раздавить, стереть, как столько раз делал раньше. Уничтожить — это было бы правильно. Это было бы проще. Но он не мог. Всё в нём сражалось — долг и привязанность, страх и нечто, чему он даже не хотел подбирать имя. Как будто был в клетке, которую сам же и построил.
Варвара молчала. И это тоже злило. С самого первого их столкновения она казалась огнём — дерзкая, острая, готовая рвать и драться. А теперь — просто тень. Что же с ней случилось? Кто её сломал? И почему теперь чинить это — его задача?
