Сухов кивнул в знак согласия, но Варвара выглядела растерянной.

— Тест? — переспросила она.

Матвей посмотрел на неё серьёзно, сдержанно, почти ласково:

— Это ничего страшного. Просто… возможно, кто-то в твоём роду оставил очень тёмный след. Нам нужно знать, с чем мы имеем дело.

Лекс, наконец, перестал улыбаться и впервые заговорил без своей привычной игры в легкомыслие:

— А пока… тебе лучше отдохнуть. У тебя просто дар находить неприятности.

Варвара слабо кивнула, будто слишком уставшая, чтобы спорить. Её пальцы вцепились в край стола. Матвей мягко коснулся плеча Варвары.

— Пойдём. Тебе нужно отдохнуть.

Она не спорила. Поднялась медленно, будто каждое движение отзывалось болью, но пошла за ним, опираясь на его руку. Он уложил её на кровать, аккуратно поправил подушку, потом сел на край, наблюдая, как её ресницы дрожат на фоне бледной кожи. Варвара выдохнула, чуть приоткрыв губы, и почти сразу уснула — тяжело, беспокойно, но всё-таки без сознания. Матвей задержался на миг — провёл пальцами по её спутанным волосам, убрал прядь с лица.

Только когда дыхание Варвары выровнялось, он встал и вернулся на кухню, где Сухов и Лекс сидели в молчании, каждый углублённый в свои мысли. Иван тут же заговорил:

— Матвей, ты сказал «Чернов». Какого чёрта? При чём тут Чернов?

Могилов сел на своё место и, не торопясь, налил себе воды. Отпил, потом поставил стакан и заговорил медленно, с особой хриплой сосредоточенностью в голосе:

— Я нашёл её биологическую мать. Анастасия Сидорюк. Я спросил у неё про Варвару и… она всё поняла. И сказала, что биологический отец — Давид Чернов.

Сухов чуть привстал.

— Чернов? Великий огневик— артефактор Чернов⁈ — он понизил голос. — Это… невозможно. Его сожгли. Под протокол. Я сам видел заключение.

Матвей чуть повёл плечом, будто допуская всё и сразу.

— Я тоже не до конца верю. Анастасия как раз отправлялась на распределение душ. Она могла солгать, чтобы защитить Варвару. Знала, что её слова запишут, но не перепроверят. Перед уходом у неё появился проблеск сознания. И она сказала это слишком чётко, слишком спокойно. Словно… хотела оставить след.

Сухов уставился в пол, как будто пытался собрать все куски пазла в голове. Лекс молчал, глядя в темноту за окном. На его лице снова появилась лёгкая усмешка — но уже без привычной бравады. Скорее печальная.

— Если Варвара — дочь Чернова… — медленно произнёс Иван. — Тогда понятно, почему её хотят. Почему пломбы не срабатывают. Почему за ней охотятся не люди, а институты, тайные отделы, сущности…

— И почему она до сих пор жива, — добавил Матвей. — У неё может быть не просто дар. У неё может быть… наследие. Огненное. Живое. Самодостаточное.

— Наследие Чернова, — проговорил Сухов. — Вот же дерьмо.

— Согласен, — спокойно ответил Матвей и снова посмотрел в сторону закрытой двери спальни. — Вот же дерьмо.

Сухов нервно забарабанил пальцами по столешнице. Его губы были сжаты в тонкую линию, а взгляд метался от Матвея к Лексу и обратно, будто он пытался удержать в голове слишком много тревожных мыслей сразу.

— Допуск к душе Чернова будет очень сложно получить, — наконец пробормотал он. — Её засекретили на высшем уровне ещё до его казни. Все записи под замками. Под магическими и бюрократическими.

Лекс усмехнулся, чуть откинувшись на спинку стула.

— А нужно ли оно вообще? — небрежно бросил он. — Ну, узнаем мы, что Варвара его дочь. Что дальше?

Иван резко повернулся к нему, на лице вспыхнуло раздражение:

— Мы пытаемся докопаться до истины, а не просто играть в угадайку! Тут не сопливый любовный роман, а реальный риск — для всех нас. Если она правда наследница Чернова, то это не просто дар — это угроза или возможность. А может и то, и другое.

Лекс не ответил. Только усмехнулся, чуть цинично, но в глазах мелькнул интерес. Матвей щёлкнул пальцами, как будто уловил мысль на полпути и теперь она окончательно сложилась в картину.

— Понял, о чём Лекс говорит.

Сухов тут же навострил уши:

— Объясни и мне.

Могилов наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и заговорил спокойным, почти ленивым тоном:

— Мы можем не рыться в архивах, не взламывать защиту и не искать утонувшие следы. Достаточно пустить слух. Короткий, но точный. Что в живых осталась девочка Чернова. Точка. Без подробностей. Без подтверждений. Только слух.

Он выпрямился и усмехнулся краем рта:

— Тот, кому нужно, сам появится. Слишком много в этой истории незавершённых дел. Нам не придётся искать виновного. Он сам выйдет на свет. Или, по крайней мере, пошлёт кого-то.

Лекс кивнул, уже возвращая себе привычную небрежность:

— Приманка лучше капкана. Особенно если приманка — правда.

Сухов медленно выдохнул, опустил голову и пробормотал:

— Мы все в очень тяжёлом положении. И чем дальше — тем хуже.

Матвей махнул рукой, как бы отгоняя мрак:

— Не в таком барахле плавали. Главное — не потерять голову. Или душу.

Сухорев усмехнулся безрадостно, поднялся со стула и потянул за собой Лекса:

— Завтра всё обсудим. Официально. С докладами и угрозами. А пока — нам пора.

Матвей кивнул, проводив их взглядом. В воздухе портала промелькнула искра, и оба исчезли, оставив после себя лёгкий запах палёного озона и тишину.

Могилов остался сидеть за столом, глядя в сторону спальни. Там дышала Варвара — его вина, его боль и, возможно, его проклятие.

Варвара проснулась, прижимаясь щекой к тёплому, обнажённому торсу Матвея. Его кожа была гладкой, пахла чем-то сухим, как пепел и мята. Её пальцы почти бессознательно коснулись его груди, и она почувствовала ровное, безмятежное биение сердца. Так спокойно ей не было давно. В этом теле, в этом дыхании, в этой тишине было что-то невообразимо цельное. Будто в ней, разломанной, наконец, появилось хоть что-то, к чему можно прильнуть — просто чтобы не провалиться.

Матвей не спал. Он смотрел в потолок с пустым, застывшим взглядом. Ни одна мышца на лице не шевелилась, но Варвара чувствовала — внутри него что-то громыхало. Что-то бесконечно тяжёлое и нераскрытое.

Некоторое время она просто лежала рядом, разглядывая его в полумраке. Изломанная линия скулы. Едва заметная тень на щеке — от несвежей щетины. Ресницы, казавшиеся почти пушистыми, странными в этой тишине. А потом она услышала его голос. Спокойный, как вода в озере:

— Спи.

Она вздохнула, не поднимая головы с его плеча.

— Ты жалеешь, что спас меня? — спросила почти шёпотом.

Он не ответил сразу. Только пальцы чуть сжались на простыне. И вот, наконец, медленно, словно слова сами отказывались идти:

— Если бы ты умерла… возможно, всё стало бы проще.

Варвара опустила взгляд, уткнулась лбом в его ключицу.

— Прости. Утром я уйду, — прошептала она, почти неслышно.

Матвей повернул голову, посмотрел на неё. Его глаза были холодными и спокойными, но в них плескалось что-то, что невозможно было назвать. Серо-зелёные глаза Варвары встретились с его, и в этом взгляде не было больше вызова. Только усталость, вина и слабое — очень слабое — желание остаться.

— Ты останешься здесь, — спокойно произнёс он, — пока не решится один вопрос.

— Какой? — тихо спросила она, нахмурившись. — Тебе же будет проще, если я уйду.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Будто решал, можно ли сказать правду. А потом всё же сказал. Просто, почти не меняя интонации:

— Не станет проще. И не будет.

Некоторое время между ними повисла оглушающая тишина. Слышно было только, как тихо за окном шелестел ночной ветер, цепляя карниз. Варвара лежала, уткнувшись лбом в плечо Матвея, и казалось, думала, стоит ли говорить. Потом всё же вздохнула и сдавленно пробормотала:

— Я тебя не понимаю.

Матвей не пошевелился. Только его голос прорезал тишину, спокойный, чуть насмешливый:

— Всё просто. Мной руководят инстинкты. Я инкуб, Варвара. Всё сводится к базовому — к телу, к удовольствию. К потребности. Биология с примесью магии.