Однако это было не самым суровым испытанием для тех лет. Многие в аналогичной ситуации надолго попадали в лагеря или вообще бесследно исчезали. В конце карьеры, уже после войны, он работал начальником Владимирского железнодорожного депо, а потом инженером по технадзору на комбинате Госрезерва под Владимиром.
Жили мы очень скромно, если не сказать бедно. Мать и дед серьезно болели (у деда было больное сердце, а у матери – легкие), поэтому все деньги уходили на лекарства. Дед был настоящим коммунистом, что, впрочем, в те времена не было редкостью. Он искренне верил в дело партии, жил и работал честно, двадцать пять лет не пользовался отпуском. Не воровал, не злоупотреблял служебным положением, и после смерти оставил семье маленькую двухкомнатную квартиру с двумя железными кроватями, столом и стульями.
Так вот, умирая, он произнес слова, которые я расценил тогда как своего рода завещание: «Я БЫЛ ДУРАКОМ!»
Нельзя с уверенностью сказать, что именно имел он в виду: беспрекословную ли верность идеалам партии, свою абсолютную честность, пренебрежение жизненными благами и интересами семьи, все это вместе взятое или что-то совершенно другое? Не знаю. Ясно одно – он всерьез усомнился, что прожил жизнь правильно… Хотя, возможно, это была лишь минутная слабость.
Русскому человеку, как, наверное, ни одному другому народу в мире, свойственно, я сам впоследствии неоднократно испытал на собственной шкуре, непреодолимое желание «постучаться головой об стену». То ли проверяя на прочность стену, то ли собственную голову, а может, просто из принципа.
Смысл этой деятельности заключается в том, что человек в совершенно безнадежной ситуации пытается доказать свою правоту себе и кому-то еще, добиться справедливости или самому поступить справедливо в ущерб собственным интересам. Понять и объяснить подобное поведение с позиций современного западного протестантского рационализма невозможно. Бесполезны здесь даже аналогии с Дон Кихотом. Это сугубо русское явление, и этим все сказано.
Тем не менее человеку, несомненно, свойственно учиться в первую очередь на своих ошибках. Несмотря на это, полностью избавиться от «комплекса правдоискательства» русскому человеку невозможно, он может возникать из недр его души неожиданно, в любое, как правило, самое неподходящее время.
– Это ты рассуждаешь прямо как философ. Наверное, в Университете марксизма-ленинизма научили, – иронически заметил Степан, – рассказывай, что было дальше.
– Виноват, исправлюсь! – в тон ему заметил Виктор и продолжил: – Итак. Я поступил в Тамбовское артиллерийское училище. Легенда гласит, что в отдаленные от нас времена там жил грозный разбойник Бов, и поэтому люди предупреждали путников: «Не ходите туда – там Бов!» Отсюда и название города. Во время учебы в училище Тамбов был заурядным провинциальным областным городом, о котором и спустя сто с лишним лет вполне можно было сказать словами Лермонтова: «Там есть три улицы кривые \ И фонари, и мостовые \ Еще три будочника есть \ Привычно отдают вам честь… Короче, славный городок…»
Наш взводный по фамилии Утешев был местный, тамбовский, и совершенный дурак. Однако я быстро понял, что и у него можно научиться хотя бы тому, каким не надо быть. Зато другие взводные и командир батареи были и умны, и хитры. Это был другой пример.
Старший лейтенант Григорий Рябокуль, тоже тамбовский, был высок, строен, красив и любим в городе, особенно его женской половиной. Он был нападающим в футбольной команде училища, которая в те годы стала чемпионом СССР среди непрофессиональных команд. Воспитанию курсантов он уделял ровно столько внимания, сколько, по его мнению, они заслуживали. Действительно, кто хотел, тот мог или учиться в полную силу, или заниматься спортом, или мечтать лишь об увольнениях и самоволках как способе получения удовольствий. Каждый и получал в итоге то, что хотел.
Другой взводный, статный суровый капитан по прозвищу Флегма, был эталоном невозмутимости. Запомнилось, как он медленно прохаживается перед строем курсантов батареи, среди которых находились смельчаки, жаловавшиеся на недостаток свободного времени, и тихим, монотонным голосом изрекает как аксиому: «Тут некоторые курсанты говорят – времени свободного у нас нет. А я вам говорю – совести… у вас… нету!»
Комбат майор Ситников, невысокий, полноватый, уверенный в себе, был отменный служака и хитрец. Он обладал великим талантом по части добиваться относительных льгот для своего подразделения, а также по выбиванию у преподавателей более высоких оценок для своих подопечных, вследствие чего его подразделение было всегда впереди и по учебе, и по спорту, и по самодеятельности. Курсантам это льстило и было выгодно, так как обеспечивало почёт, меньшее участие в хозяйственных работах, а главное – больше увольнений в город.
Начальником училища в то время был генерал-майор Прояев, переведенный в Тамбов из Рязанского училища за то, что там во время пожара сгорело знамя части. Училище расформировали, а его сослали в Тамбов. Это был настоящий, образцовый генерал – умный, справедливый и доброжелательный. Напутствуя курсантов перед выпускным вечером, на котором нам, уже лейтенантам, предполагалось выдать некоторое количество спиртного, он сказал: «Сегодня я разрешаю вам выпить рюмку доброго вина», что остроумным курсантским братством мгновенно было перефразировано как разрешение «выпить добрую рюмку вина».
Запомнилось другое напутствие выпускникам. Один из преподавателей, подполковник, после принятия государственного экзамена по тактике разговорился и на рассуждения части курсантов о том, что пьянство не украшает офицера, произнес: «Запомните, что пьяницы – самые деловые люди». Я запомнил, и в жизни потом не раз убеждался, что на Руси так оно и есть!
За время учебы, разумеется, случались и различные казусы, и мелкие приключения. Так, за несколько дней до окончания училища я в первый раз за три года учебы совершил самовольную отлучку в день своего рождения. Друзей у меня было много. Собрались человек десять, не меньше. Купили на всех пять бутылок водки, а на закуску килограмм исключительно вкусных вафель с мармеладом. Выпили все это в лыжной каптерке на территории училища и отправились без увольнительных записок (то есть в банальную самоволку) в городской парк на танцы.
Там, естественно, по закону подлости попались патрулю, начальник которого, пытаясь нас задержать, сдуру даже стрелял из пистолета в воздух. Однако все мы благополучно убежали от патруля и, возвратившись в училище через час после отбоя, узнали, что была проверка и нас ищут.
Командир взвода лейтенант Утешев по прозвищу НУРС (неуправляемый реактивный снаряд), обнаружив нас, оборотней, лежащими в койках, устроил допрос, настаивая на том, что мы были в самоволке. Но так как все мы упорно отрицали это, а за руку нас никто не поймал, на том всё и закончилось.
Зачем он пытался разоблачить своих подопечных и сделать гадость и нам, и себе за несколько дней до приказа о выпуске, понять было невозможно. Разве что его глупостью…
Вторая самовольная отлучка закончилась более интересным, почти анекдотичным финалом. После того как были сданы все выпускные государственные экзамены, курсанты ждали из Москвы приказа о присвоении лейтенантских званий и о назначениях к новому месту службы.
Делать было нечего, и я в одиночестве пошел побродить по городу. Был конец июля, прекрасная летняя погода, листва на деревьях зеленая, солнце яркое и теплое, птички поют и девушки на скамейках стайками и в одиночку… Словом, идиллия и расслабуха. Гуляя по городскому саду, я снял с головы пилотку и положил ее на плечо, не зная, что впереди за кустами спрятался хитрый патруль. Когда я его заметил, было уже поздно. Ко мне подошли два солдата с повязками патрулей и сказали, что меня зовет начальник патруля.
Начальник патруля, подполковник из Тамбовской дивизии, вышел из-за куста, поманил меня к себе пальчиком и ласковым голосом осведомился:
– Гуляем?
– Да, – ответил я, быстро водрузил пилотку на положенное место (на голову) и отдал подполковнику честь.
