Что происходит теперь? Что изменилось?

Я выдыхаю. Осторожно смотрю на него.

— Я всё понимаю, Герман. Но мне на самом деле нужно время для себя. Я не могу всё время следовать твоим правилам.

Он крепко сжимает зубы. Смотрит в тарелку. Растирает пальцы о пальцы.

— Ты игнорируешь мои просьбы, Мира, — произносит снова холодным тоном. — Пока ты живёшь здесь, ты будешь принимать мои традиции, — взмахивает ресницами, обжигая меня своим пронзительным взглядом. — Все эти традиции поддерживают нашу семью. Если ты считаешь по-другому, значит ты не считаешь важным наше с тобой общее будущее.

Я чётко осознаю, что между нами выросла стена непонимания. Я чётко понимаю, что больше не в силах принимать наши с ним отношения в таком виде. Нужно срочно что-то предпринимать.

— Мне нужно время, Гер, — перехожу на русский и вижу, как лицо мужа покрывается красными пятнами.

— Никогда не сокращай моё имя, Мира, — цедит он сквозь зубы. Никогда не переходи на русский. Привыкни, что в моём доме мы разговариваем на моём родном языке. Я хочу, чтобы мои дети на нём разговаривали.

Ну, это уже ни в какие рамки не входит. Пора его опустить с небес на землю. Крепко сжимаю зубы. Ледяная волна прокатывается по коже и сковывает мышцы.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, — произношу громко и он застывает на месте.

Давлю на него взглядом. Свирепствую просто. Жду, когда он осмелится посмотреть мне в глаза.

Капли пота покрывают широкий лоб моего мужа.

— Не говори так громко, Мира. Нас могут услышать соседи. Потом у нас буду неприятности, — осматривается он и выпрямляет спину.

— Да мне всё равно, что подумают о нас соседи. У себя дома я могу делать всё, что хочу, — приступаю к еде, закидывая её в рот большими порциями, пока не набиваю рот полностью. Запиваю водой. Быстро пережёвываю пищу, глядя прямо в ошарашенные глаза мужа.

— Почему ты так себя ведёшь, Мира? — смортит он на меня выдавая взглядом негодование. — Что происходит?

— Всё прекрасно, Герман. Всё отлично, — отвечаю с явной нервозностью. Снова запиваю еду водой.

— Этого не стоило делать, Мира, — летит в меня замечание. — Я не могу больше на это смотреть, — поднимается со стула и сжимает пальцы в кулак.

Стискивает зубы и с каким-то сожалением и с видом отчаяния качает головой.

— Тебе придётся смириться, Герман. Теперь я буду такой, какой сама хочу быть.

Он уже почти выходит с кухни, но останавливается на выходе после моих последних слов, которые я произношу с решительностью.

Медленно оборачивается на меня и в его взгляде я вижу что-то отдалённо похожее на ужас.

— Какой? — задаёт он вопрос охрипшим голосом.

— Я считаю важным будущее, Герман, — отвечаю ему во время приёма пищи и он стискивает зубы снова. — Моё будущее должно включать в себя свободу. Я хочу быть счастливой. Я не стану забывать о своих потребностях.

— Всё же хорошо было у нас, — пожимает он плечами, глядя в мои глаза с глубочайшим сожалением. — Что произошло такого, что ты стала другой, Мира? Я не узнаю тебя.

— Когда я вышла за тебя замуж, Герман, я видела в тебе одно. То, каким ты был заботливым и рассудительным. Как смотрел на меня и желал меня. Во время нашего с тобой брака я поняла, что хочу другую заботу.

— Ты скажи. Я пойму, — выгибает он бровь и делает шаг мне навстречу. — Я уважаю твои традиции, ты уважай мои. Вот и всё. Здесь мы будем жить по нашим. Всё просто, Мира.

— Поехали ко мне на Родину, Герман, — предлагаю ему и лицо его бледнеет. — У нас прекрасно. Вот увидишь, — вижу только в этом спасение нашего с ним брака. — У нас можно громко разговаривать. У нас можно приходить в гости и общаться с друзьями. У нас можно опаздывать. Никто не будет в обиде за это. Мы свободно общаемся. Открыто.

Герман вдавливает голову в плечи. Смотрит на меня с испугом.

— Вы живёте не по правилам, Мира. Я так не смогу. У меня всё должно быть расписано по часам. Я просто не впишусь в твой образ жизни, который ты позволишь себе, вернувшись на Родину.

Киваю, сжав губы.

— Да, Герман. У нас прекрасно. У меня нет той зажатости, что есть в тебе. Мы, наверное, поторопилась с тобой с решением, соединить наши с тобой судьбы.

— Что ты такое говоришь, Мира? — возмущаясь сдвигает брови Герман. — Я только взвешенно принимаю всегда решения.

Усмехаюсь. Так хочется что-то сделать спонтанного. Просто сделать то, что выведет Германа из строя.

Вдыхаю поглубже. Я понимаю, что не такой жизни я себе хочу. Не хочу сидеть дома. Хочу свободы. Свободы действий хочу. Хочу найти для себя работу дизайнера. И больше всего я хочу, вернуться на Родину.

Герман уходит. Молча. Как всегда, бесшумно.

Напряжённая тишина давит на плечи и ужасно хочется плакать. Хочу позвонить папе, но сдерживаю себя. Неприлично звонить в такое время. Здесь все всегда думают, что о них подумают и скажут другие. Что можно и что нельзя. Нормальный ли у меня тон в голосе. Не слишком ли громкий. Пришли на две минуты раньше, или, на три позже, это уже не нормально.

Когда нас как-то пригласили в гости, дальний родственник Германа, то мы стояли у двери порога их дома и строго выжидали время прежде чем позвонить в звонок двери.

Я обратила внимание на улыбки моего мужа и его родственника тогда. Это явление просто не возможно забыть и вычеркнуть из памяти. В них столько сожаления и боли было. Один не хотел, чтобы мы вошли внутрь. Другой, входил, будто на каторгу его тащили.

Как я была удивлена, когда Герман дал мне список с тем, что нам нужно будет взять с собой. Прежде чем мы поедем в гости к его родственнику, мне необходимо приготовить еду, которую мы будем есть в гостях.

— У нас так принято, Мира, — серьёзно сказал Герман. — Веди себя прилично. Следуй тому, что я тебе говорю и всё будет хорошо.

Я всегда веду себя прилично. О чём он вообще таком говорит? Для меня ненормально есть каждому свою еду, когда идёшь в гости. Все вместе есть не пробовали? Так же гораздо интереснее проводить время. И напряжения нет. А тогда, родственник мужа, очень заметно следил за каждым моим движением. Я просто закатила глаза и ни к чему не притронулась. Пусть будут спокойными, подумала я тогда и больше никогда не появлялась в этом доме.

И сейчас, мой муж, стоит передо мной в дверном проёме кухни. Перебирает мои глаза своим недовольным взглядом полным возмущения.

— Я спать, Мира. Завтра обсудим твоё поведение и решим как будем жить дальше.

Весело. Ухмыляюсь. Откидываюсь на спинку стула и складываю перед собой руки.

— Тебе смешно? — в его голосе раздражение и отчаяние. Он возвращается на кухню. — Я не знаю, как нам решить нашу проблему, Мира. Если ты решишь идти по пути, который выбрала для себя, я не уверен, что смогу вынести этого.

— Я не хочу терять себя, Герман. Я хочу быть услышанной.

Он медлит с ответом. Смотрит на меня широко раскрыв глаза и тяжело дышит. Запускает пальцы в волосы.

— Я тебя слышу, Мира. Это ты меня не слышишь. Как я сказал, так и будем с тобой жить. Я так считаю правильным, — едва не срывается он в голосе. — По-другому никак. Пойми наконец.

— По-другому можно. И я хочу по-другому.

— Ты меня разлюбила, Мира? — жалостливо смотрит он на меня, хватаясь рукой за воротник рубашки. Поправляет его. Быстро. Разглаживает. Заметно глотает, возвращая к моим глазам свой растерянный взгляд.

Не тороплюсь с ответом. Может не было вовсе любви. Просто мне был он интересен. Он отличался от парней, с которыми я общалась у себя на Родине. Он, словно с другого полюса был. Ухаживал по-другому. По паркам водил. Цветы правда не дарил. Но к этому я привыкла. Он считал, что это выброс денег. Цветы завянут. Деньги потрачены впустую, а они должны работать.

Я поняла о чём он. Сочла, что если так считает, то пусть будет так. Все мы разные. А когда ещё и живём в разных странах, вообще нужно только принимать его устои и жизненные принципы. Не зря же я столько времени учила язык и интересовалась их жизнью. Хотела же влиться в среду, незнакомую для меня.