Больше не было слышно детского смеха — вместо него выли голодные волки, приветствуя свою покровительницу Луну и её спутницу — ночь. Больше не хрустел под ногами снег — вместо него трещали бурелом и кустарник, в которых крался голодный хищник, почувствовавший запах страха. А тепло, принесенное уютной, мягкой одеждой, разом уступило тому лютому холоду, который по весне оставляет на месте растаявших снегов жуткие ледяные скульптуры тех, кому не повезло на собственной шкуре узнать свирепый нрав далекой горной зимы.

Зима бывает разная.

И теперь Милар видел ту её часть, которую хотел бы забыть, но вряд ли когда-то сможет. Точно так же, как не сможет запомнить грязную от рвоты одежду своего напарника, который повидал столько, сколько не видели иные оперативники с десятилетним стажем.

Ард стоял посреди разбросанных по полу бумаг — каких-то таблиц, формул, чисел. А между ними… между ними лежали фотографии. И даже Милар едва сумел удержать в желудке ужин.

« Они были живы…» — билась мысль сквозь пелену животного ужаса, смешанного со столь же первобытным отвращением. — « Когда их снимали, они были всё еще живы…»

И может быть, как бы грубо и жестоко ни звучало, но Милар удержался от той же реакции лишь потому, что маленькие, изуродованные тела и глаза с застывшими в них криками боли и отчаянья принадлежали отпрыскам Первородных, а не людей. Вот только для Арда, очевидно, легче (если данное слово вообще применимо к данной ситуации) не стало.

Юноша поднял посох и с силой ударил им по полу. И вместо уже привычного звона Милар услышал грохот. Он помнил его из детства. Когда гулял с сестрами и братом по речке и под его ногами треснул лед — этот звук, этот проклятый треск, преследовал его в кошмарах еще многие десятилетия.

Из-под посоха юноши (если так можно было назвать на мгновение возникший перед взором Милара образ человекоподобного, разъяренного, скалящего клыки белого волка) вырвалась вьюга. Она буквально заставляла исчезать горы мусора, как если бы те были нарисованы простым карандашом, а стены… стены она стесывала быстрее, чем сыр пропадает на наточенной терке. Ломала конвейер и комкала металл, откусывая от него ледяные куски.

Не успело ударить разгоряченное сердце капитана, как от двухэтажной кирпичной коробки не осталось ни стен, ни потолка — только обледенелый фундамент. Сам же Ард ударил посохом еще раз, и под его ногами поднялась ледяная ветвь, перенесшая его в центр внутреннего двора. Прямо в окружение ощерившихся винтовками окон и напротив явно женской фигуры с посохом в руках и без регалий.

Милар, опомнившись, потянулся к сигнальному медальону, но его остановила дрожащая, такая неожиданно легкая рука Алоаэиол. Капитан, прикрывая свободной ладонью уродливый шрам, оставшийся на месте широкой раны, покачала головой и утерла с подбородка черную кровь.

— Ты в своем уме? — прошипел Милар, утягивая ту за единственный уцелевший кирпичный угол — тот, в котором стоял сам капитан Пнев; лишь его пощадила вьюга.

— Это ты не в своем, Милар, — хрипя, с тяжелыми придыханиями огрызнулась Алоаэиол. — Если Черный Дом увидит, на что способен правнук Арора, они убьют его. И протекция Её Императорского Высочества-консорт не поможет. Павел сам лично отдаст приказ об уничтожении. Империя не станет рисковать появлением кого-то, сравнимого по мощи с Темным Лордом.

Милар отдернул руку и прорычал:

— Все и так думают, что Арда ждет большое будущее.

— Думать — не значит знать, — Алоаэиол кивнула куда-то по ту сторону их осиротевшего укрытия.

Капитан Пнев высунулся и едва сумел сдержаться от самых грязных ругательств, которые знал в немалом количестве. Он видел однажды, как бились Мшистый и Аверский. И он видел, как тот же Аверский сражался с лютой тварью, именуемой демоном. Ард, может, пока и не дотягивал, но явно стремился куда-то к этим двум фамилиям.

— Хвала Вечным Ангелам, что самая холодная ночь десятилетия уже позади, — Алоаэиол осенила себя священным знамением Светлоликого.

Милар лишь сдержанно кивнул.

— Линда Дэй, — прозвучал голос… а может, и ревущая среди горных пиков ледяная буря.

Женщина-маг вместо ответа лишь занесла посох, а орки, что-то крича, открыли огонь. Но был ли у них шанс против крови Арора?

Милар поежился.

Почему-то он вспомнил слова лорда Аверского, да примут того Вечные Ангелы, невзначай оброненные на одном из закрытых совещаний: «Однажды наступит день, когда про Арда Эгобара не будут говорить, что он — правнук Арора. Это про Арора станут рассказывать как о прадеде Арда».

Видят Вечные Ангелы — Эдвард Аверский не преувеличивал. Он просто, как и всегда, знал больше, чем все остальные… вместе взятые.

Где-то на севере Империи

— Закрывай дверь! — гаркнул некогда мускулистый, высокий мужчина. Впрочем, и сейчас под тулупом, рукавицами и парой десятков килограммов жира можно было рассмотреть очертания былой славы.

Женщина с каштановыми волосами поправила замотанную в тряпье ношу, напоминавшую длинное весло, свисавшее с плеча. Ну, или винтовку.

— Вот, полюбуйся, — трактирщик, стряхивая успевший налететь снег с барной стойки, протянул угрюмому остролицему посетителю газетный выпуск. — Пишут, что Метрополия страдает от лютых холодов. «Самый морозный сезон за последние тридцать лет!» Полюбуйтесь только на это. У них там всего тридцать градусов мороза, и они уже воют.

— Марк, — женщина, которая, если бы не шрамы, грубые повадки и мешковатая одежда, могла бы сойти за миловидную, швырнула замотанную винтовку на прилавок и щелчком пальцев указала на бутылку водки. — Ты не забывай, что столица на берегу океана и реки. Там влажность другая.

— Да знаю я, — буркнул верзила и плеснул в мутный стакан прозрачной жидкости, которая порой согревала лучше костра или дровяной печи. А их в единственном на тридцать километров округи трактире пыхтело на данный момент все восемь штук. — Просто у нас здесь уже минус сорок пять, и если шарф на лицо не намотать, то…

Трактирщик приподнял жесткую кожаную повязку, прикрывавшую его нос.

— Марк!

— Блядь, ублюдок, я же ем!

— Срань! Марк, я тебе сейчас уши отстрелю!

— Вот ты сука, Марк!

Трактирщик загоготал, но поспешил вернуть повязку на место. Не дело тревожить господ Плащей, отправленных на границу с Великим Ледником, чтобы стеречь строительство нового военного форта.

— Катерина, вот сколько я тебя уже знаю? — спросил трактирщик.

Женщина со шрамами скривилась и загнула несколько пальцев.

— Три месяца, Безносый, — ответила некая Катерина. — Именно столько времени моя задница морозится в этой дыре.

— Вот! Три месяца, — кивнул трактирщик. — И за все эти три месяца у нас ни разу не бывало теплее минус десяти. И то — в самом начале зимы.

— Ну так тебя никто не заставлял открывать трактир в полудне пути от Ледника, — пожала плечами Катерина, опрокинула в горло содержимое граненого стакана и шумно втянула ноздрями запах собственного предплечья. — Скажи спасибо, что здесь воздух сухой. А не как в столице.

— Там отопление… — мечтательно протянул Марк.

— А здесь тебя согревают наши сердца.

— У Плащей нет сердец, Катерина, — отмахнулся трактирщик. — Вы — бездушные, беспринципные свиньи, которые отпугивают большинство моих клиентов.

— Твоих клиентов отпугивают твои шутки с твоим же отмороженным носом, Марк, — ничуть не обидевшись, заметила Катерина.

Она хотела сказать что-то еще, но её прервал остролицый мужчина, все это время читавший протянутую ему газету.

— Где Цассара?

Катерина молча указала большим пальцем себе за спину и взглядом попросила налить еще.

— А что? — спросила она.

— Да ничего, Катерина, — свернув газету трубочкой и швырнув на прилавок несколько ксо, остролицый поднялся с места, надел снегоступы и направился к выходу. — Я же знаменит своим праздным любопытством и полным отсутствием любви к теплу. Прямо как мертвецы.