Ардан положил их на ладони и прошептал слова. Слова, которые не услышит смертное ухо и которые не произнесут смертные уста. Он все шептал и шептал, рассказывая Снегам и Льдам истории. Истории, которые приобретали образ огневолосой красавицы. По собственной воле она отдала ему свое истинное имя, и теперь он делился им с Зимой.

Без ропота и без страха. Потому что он уже знал имя Тесс. А значит, знала и Зима. Ей просто надо было о нем напомнить.

И когда Зима вспомнила, то на мгновение на колечках вспыхнул узор. Словно их коснулся иней. Сиял всего мгновение, а затем тут же потух, словно и вовсе не приходил.

Ардан молча взял руку Тесс и надел кольцо на её изящный безымянный палец. Тесс же, точно так же, молча, не проронив ни слова, надела кольцо на его безымянный палец.

И не было ни алтаря, ни церкви, ни священника. Ни мудреца, ни леса, ни свечи, ни воды в ладонях.

Им и не требовалось.

— Засыпай, — Ардан поцеловал её в лоб.

Тесс опустилась на подушки, а юноша подоткнул одеяло, чтобы Тесс не замерзла. Хотя теперь она вряд ли когда-нибудь испытает такой же холод, как другие.

Точно так же, как Ардан вряд ли когда-нибудь сможет услышать полное Имя Льдов и Снегов. Он поместил часть Имени, часть самого себя, в обручальные кольца. И до тех пор, пока бьется её сердце, скрепляя их договор, Ардан не станет Эан’Хане.

Он это точно знал. Знал ясно. Без сомнений или метаний. И если бы Милар сейчас спросил про цену искусства Эан’Хане, Ардан смог бы ответить, что вот она. Его цена. Куталась в одеяло и улыбалась.

— Я скоро вернусь, — прошептал Ардан над ухом жены.

— Я знаю, — ответила Тесс. — Я дождусь.

Он бы заплатил эту цену в любой час и любой день. Заплатил бы вдвое, втрое, в десять раз больше. И теперь ни один Темный не коснется её, ни один Бездомный не подберется и на километр, и ни один демон не сможет находиться рядом.

Зима берегла Тесс. Берегла, подпитываясь осколком имени Льдов и Снегов, и, в отличие от генераторов или накопителей, созданных смертными, эта магия не иссякнет. Покуда бьется её сердце…

Ардан дождался, пока Тесс уснет, и, забрав посох, вышел за дверь.

Дыша на пальцы, поднимая воротник, майор Мшистый нехотя выбрался из автомобиля.

— Я начинаю понимать лейтенанта Корносского, — присвистнул Бешеный Пес Черного Дома, осматривая набережную канала Маркова.

— Ты сомневаешься в суждении Его Императорского Величества? — выдыхая сигарный дым, спросил Полковник, подошедший к своему верному оружию, облаченному в человеческий облик.

— Я сомневаюсь в том, Полковник, что лет через десять у меня останется хоть какой-нибудь шанс его остановить. Если такое потребуется, конечно.

Полковник, обычно скупой на эмоции, коротко улыбнулся.

— Что? — спросил майор.

Полковник окинул взглядом улицу. Дул ветер. Он превращал в сверкавшие снежные хороводы морозные клыки острых шпилей, поднявшихся над домами; сметал с автомобилей окутавшие их неприступные многотонные клети из синего, кристально чистого льда; уносил следом за собой исполинские глыбы, буквально наползавшие на гранит.

Канал Маркова выглядел так, словно в его пределах кто-то использовал стратегическую магию, а теперь заметал следы. Будто ничего и вовсе не произошло.

— Не уверен, что у тебя есть даже пять, майор.

Наконец из дома вышел легко одетый, совсем не по погоде, Ард Эгобар.

— Господин Полковник, нам надо поговорить.

Полковник тяжело выдохнул и коротко сказал:

— Боюсь, капрал, у вас в данных обстоятельствах другого выбора-то и нет.

Келли, зевая и накрывая плечи собственным одеялом, босыми ногами вышел на крыльцо. Дул западный ветер. Он нес собой холод Ласточкиного океана, заметая Дельпас белым настилом. Столбик термометра уже коснулся отметки в пятнадцать градусов мороза, что стало для бывшего шерифа Эвергейла, не знавшего температуры ниже десяти, немалым испытанием.

Чего не скажешь о Шайи. С распущенными волосами, она качалась в кресле, словно её не заботили ни ветер, ни мороз. Одетая лишь в одну ночную рубашку, она не сводила взгляда с далекой горы.

— Шайи, дорогая, в твоем положении это не лучшая идея.

Келли стянул с плеч одеяло и хотел было укрыть уже совсем немаленький живот жены.

— Не надо, — покачала головой Шайи. — Нам не холодно.

— Но…

— Она попросила мороз не докучать мне, и тот согласился, — перебила Шайи.

Келли вздохнул и сел на соседнее кресло. В последнее время порой Шайи говорила странные вещи.

— Кто — она, дорогая? — спросил бывший шериф.

— Ведьма-волчица, — ответила Шайи. — Порой волчица приходит ко мне во снах. Рассказывает истории. А я слушаю.

Келли снова вздохнул. Предыдущая беременность Шайи прошла вполне себе обыденно, а эта, наверное, стала олицетворением всех тех историй о тревоге разума будущей роженицы.

— Пойдем спать, дорогая. Тебе надо набраться сил для путешествия. Через несколько недель мы отправляемся в столицу. К твоему старшему сыну.

— Я знаю, Келли, — кивнула Шайи. — Я в сознании, дорогой. Это не лунатизм.

Келли несколько раз моргнул. И действительно — Шайи не выглядела как одна из тех людей, кто говорили по ночам странные вещи или даже ходили, сами того не понимая.

— В таком случае ты меня немного пугаешь, дорогая.

— Не переживай, Келли, — она положила ладонь ему на колено. — Этого не надо бояться.

— Шайи… ты говоришь так, будто чего-то бояться как раз таки надо.

Шайи кивнула. Кивнула так, будто знала больше, чем могла сказать. А может, не столько знала, сколько чувствовала, но не имела возможности описать словами.

— Она догоняет его.

Келли вздохнул уже третий раз. С самого лета Шайи порой делилась своими кошмарами о том, как за Ардом бежит некая тьма. Бесформенная и бесплотная.

— Твой старший сын, дорогая, крепкий мужчина. Не бойся за него.

— За него я и не боюсь, Келли, — коротко и печально улыбнулась Шайи.

— Тогда за кого?

Перед тем как ответить, Шайи несколько долгих, тяжелых секунд смотрела на далекие пики Алькады, едва видневшиеся на горизонте. Смотрела так, будто слушала кого-то.

— Если тьма поймает Арда, дорогой, то… я страшусь за всех остальных.

Кабинет Полковника почти ничем не отличался от своего обычного состояния. Все такой же неоправданно большой и оттого кажущийся пустым и даже в некоей степени заброшенным. Лишь отсутствие пыли на тяжелом столе, нескольких диванчиках и единственном кофейном столике, расположившемся у подножия массивного шкафа, намекали на то, что здесь кто-то обитал. Обитал и регулярно убирался.

А порой еще, вдобавок, меняли плотные шторы и тюль в мелкую сеточку, которые прикрывали окна. Не столько конспирации ради (учитывая, сколько стационарных щитов окружало Черный Дом в целом и кабинет его де-факто руководителя в частности), сколько из-за, наверное, привычки.

Фальш-тумбочка, внутри которой прятались воздуховоды пневматической почты, портрет Его Императорского Величества на стене и вертящий в пальцах леденец, располневший Полковник. Арди слышал о том, что курение заглушает голод, и, судя по разительно изменившейся конституции прежде сухого начальника второй канцелярии, слухи не врали.

Рядом с Ардом сидел… нет, не майор Мшистый, сопровождавший юношу и Полковника в Черный Дом, и даже не капитан Понских. По левую руку от Ардана обнаружился не кто иной, как капитан Пнев. Милар, в отличие от Полковника, не отказался от табачных изделий, хоть на том и настаивала его жена.

Нет, Милар отчаянно боролся с привычкой и иногда даже одерживал победы в их скоротечных битвах, но войну пока что выигрывал табак. Папироска обожгла пальцы капитана, и тот, выдав короткое:

— Дерьмо, — выбросил ту в уже заполненную пепельницу.

— Категорически согласен, — постучал леденцом по блюдцу Полковник. — Всю эту ситуацию можно описать разве что твоим эпитетом, капитан.