– Более чем. Так вот, насчет топора…

– Его нужно будет продезинфицировать после работы. Впрочем, я лучше выдам вам мой, из стали особой ковки и со специфической заточкой.

17 апреля

Они отправились к шахтам в Скарсмолл с утра, в воскресенье, когда у комиссара был выходной. Пес, как обычная собака, с интересом смотрел в окно и помахивал хвостом. Чтобы экипаж не кренился на сторону, Бреннон и Лонгсдейл сели у противоположной дверцы.

Натан расстегнул кожух и попробовал пальцем заточку топора. Эта штука больше напоминала ему секиру вроде тех, которые хранились в историческом музее: длинное древко с металлическими накладками, увесистый обух, лезвие, похожее на серп луны. Вдоль него тянулась сложная вязь – не то узор, не то знаки какого-то незнакомого языка. Цвет стали, если это, конечно, сталь, был бледно-серым с голубоватым отблеском.

«Очередная консультантская штучка», – подумал комиссар. Лонгсдейл сидел перед ним и листал заметки в записной книжке.

– У вас весьма неплохо сохранились архивы, – заметил он.

– Многое было утеряно во времена Революции и Гражданской войны, – сказал Бреннон. – Но наши историки постарались восстановить все что можно.

– Достойный труд. Насколько я понял из записей, найденных в архивах Блэкуита, в конце сорокового года в Скарсмолле укрывалась группа бунтовщиков, которую преследовали дейрские власти.

– Да, после расстрела на спичечном заводе в Каттелорне. Начало нашей славной Революции.

– Затем, как следует из записей, солдаты империи обрушили штрек соляной шахты, где прятались бунтовщики. – Лонгсдейл закрыл записную книжку. – Что ж, это вполне объясняет, откуда взялись вурдалаки.

– Но мне все еще непонятно, – не унимался Натан. – Вот вы говорите – кровососущая нежить. А из кого они кровь-то сосали, если за все это время – двадцать четыре года, заметьте! – никто на стаи нежити не жаловался?

– Вы их путаете с упырями, – ответил консультант. – Упыри едят плоть и охотятся стайно, причем не боятся открытых пространств, и даже солнечный свет только вводит их в спячку, не причиняя особого вреда. Вурдалаки же, как низшая кровососущая нежить, охотятся поодиночке, очень редко сбиваясь в малые группы. Солнечный свет для них смертелен, и они предпочитают жить в убежищах: норах под землей, пещерах, склепах, даже могила подойдет.

– А, так вот откуда легенды о том, что вампиры спят в гробах!

Лонгсдейл улыбнулся.

«Однако как глубоко они изучили всю эту дрянь, – подумал Бреннон с невольной тревогой. – Ходил, значит, кто-то, исследовал, чем упырь отличается от вурдалака, книжку написал про это все… неужто этих тварей так много?»

– А чеснок? – спросил комиссар. – Даже я слышал, что от них, в смысле кровососов, помогает чеснок. Это правда?

Пес громко фыркнул.

– Помогает, – согласился Лонгсдейл. – Только не головки чеснока, а его цветы или эссенция. О, кстати! Вот, возьмите. – Консультант порылся в своем саквояже, достал большой флакон с распылителем и сунул его Натану. – Чесночная эссенция. Отличная вещь!

Комиссар взял склянку, похожую на флакон для духов, и кое-как запихнул в карман сюртука.

– Что до вашего вопроса, – продолжал Лонгсдейл, – то я отправил Джен опросить жителей деревень вокруг Скарсмолла, и они действительно припомнили случаи исчезновения людей около соляных шахт. Сами жители избегают этих мест.

Бреннону стало не по себе. Иногда, в честь круглых дат бунта и расстрела на спичечном заводе Каттелорна в октябре 1840 года, около Скарсмолла устраивали всякие мемориальные мероприятия вроде почетных караулов. И порой отправляли экскурсии с детьми, дабы подрастающее поколение не забывало, чего стоила Риаде ее независимость, а им всем – жизнь, свободная от гнета империи Дейра.

– Жаль, что я не успел поднять наши архивы, – покачал головой комиссар. – Временами в Скарсмолл приезжают большие группы посетителей, надо бы выяснить, были ли жалобы на пропажу людей.

– Если дело было днем и в шахты никто не спускался, то они оставались в относительной безопасности.

– Но все равно проблему хорошо бы решить, – проворчал Бреннон.

Погода за последние пару дней вдруг стала совсем весенней: дожди прекратились, небо было нежно-голубым, без единого облачка, под легким ветерком шелестела яркая листва. Самое время устроить какую-нибудь экскурсию для детишек на тему мучеников режима.

Невольно Натан задумался над тем, что ему пятьдесят лет и половину жизни он прожил в свободной Риаде – хотя никто не мог поверить в то, что такие времена настанут, когда его, крепкого восемнадцатилетнего парня, вербовали в войска его величества короля Дейрской империи. Удивительно, как легко изгладились из его памяти десять лет, которые он провел в Мазандране. Ярче всего Бреннон помнил, как сержант-риадец, вскочив на стол, громко, на всю казарму, читал сообщения из газет о том, что в Риаде вспыхнуло восстание – а затем как они ночью тайно пробирались на зафрахтованный Айртоном Бройдом корабль, чтобы вернуться на родину.

«И никого не остановило то, что это дезертирство, за которое вешают без суда», – хмыкнул Бреннон. До сих пор ему нельзя было ступать на территорию Дейра или его колоний – Натана бы тут же повесили имперские власти, а ведь столько лет уже прошло.

– Знаете, это несправедливо и даже обидно, – сказал комиссар. – Люди, которые укрылись в шахтах, считаются героями, первыми павшими в борьбе с империей, – а теперь оказывается, что они стали нежитью.

Пес отвернулся от окна и сочувственно взглянул на Бреннона.

– Не расстраивайтесь, – ответил Лонгсдейл. – Вурдалаками становятся тела, а не личности. В силу сохранности головного мозга молодой вурдалак может припоминать что-то о прошлой жизни, но довольно быстро все это стирается из его памяти.

– Хорошо, коли так, – буркнул Натан. – Не хотелось бы убивать тех, кому мы обязаны свободой.

Бунт рабочих на заводе в Каттелорне стал буквально спичкой, брошенной в стог сена, облитый керосином. Риада в те годы ждала только повода, чтобы вспыхнуть, – и сначала ужесточение штрафов и режима труда, а затем жестокое подавление недовольства стали той искрой, из которой разгорелось неукротимое пламя. Натан гордился тем, что принял участие в разжигании этого костра.

Экипаж проехал мимо станции дилижансов, над которой плескался на ветру бело-зеленый государственный флаг, и свернул на проселочную дорогу. Бреннон выглянул в оконце и полной грудью вдохнул свежий воздух. Кругом ничто не намекало на присутствие нежити: по обе стороны дороги тянулись луга, на которых в отдалении паслись коровы, там и тут в купах деревьев и кустов чирикали птички, в зелени травы виднелись яркие узоры цветов. Вид был совершенно пасторальным, а погода – идеальной для пикника.

Но по мере того, как экипаж удалялся от станции дилижансов, луга редели, сменяясь каменистой почвой с редкими полосами травы и невысокими кустами, а впереди постепенно вырастали низкие бело-красные горы с округлыми вершинами. Они бросали глубокую тень на окружающую их плоскую, как тарелка, долину.

Еще через полтора часа пути всякие намеки на зелень исчезли. Теперь экипаж катил по пыльной дороге, которая тянулась по беловато-бурой долине. Чем ближе они подбирались к горам Скарсмолла, тем чаще по обочинам дороги попадались отвалы горной породы. Приятное тепло сменилось жаром, но вскоре экипаж нырнул в тень, что отбрасывал короткий горный хребет.

Вообще Натан был не уверен, что это можно было назвать горами – в Мазандране горы подпирали небо, да и Тиллтар на юге Риады тоже выглядел куда более впечатляющим. Тем не менее Скарсмолл на карте значился как горный хребет, где сотни лет добывали соль, пока к началу века месторождения не истощились. Впрочем, по ту сторону гор еще оставалось несколько мелких соленых озер. Там соль выпаривали местные, но уже в слишком малом количестве, чтобы она шла на продажу.

Бунты в шахтах Скарсмолла тоже случались регулярно, а Июньская резня 1723 года даже вошла в историю как самое кровавое подавление бунта со времен короля Ричарда.