Рагнар шагнул вперёд и наклонился к ярлу.

— Я назову их сыновьями предателя. Заберу землю. Сотру имена. Старшего закую и продам первому, кто заплатит. Младшего отдам в чужие руки. Пусть пашут, гребут, таскают камни. Пусть забудут, как звали их отца. Они станут рабами, Торлейв.

— Ты этого не сделаешь… — прохрипел ярл. — Ты и эту девку пальцем не тронул. Через себя переступил, чтобы назвать рабыней, — он покосился на Сигрид.

Рагнар обнажил в оскале зубы. Щекой он почувствовал взгляд воительницы.

— Испытай меня, — предложил со злым весельем.

— Ты сдохнешь, прежде чем доберёшься до Вестфольда! — в ярости выкрикнул Торлейв, брызжа слюной и кровью. — И моих сыновей не тронешь! Тебе не одолеть Сигурда!

— Мыслишь, лучше будет, коли до твоей семьи первыми доберутся даны? — Рагнар искренне изумился. — Тебе вроде топором по хребту угодили, а не череп раскололи, — он покачал головой. — Как же ты глуп.

Прошло несколько мгновений, наполненных вязкой тишиной, когда Торлейв уронил на грудь голову. Плечи его поникли.

Рагнар прищурился.

— Говори, — велел он коротко. — Где Фроди. Что замышляет Сигурд.

Они задержались в поселении на несколько дней. Им предстоял непростой путь, и Рагнар хотел, чтобы его хирд отдохнул. И не только его хирд.

Торлейв поведал им не так много. Но все подозрения конунга оказались правдивы. Именно его ярл назвал Фроди фьорд, в который направлялся Рагнар, когда на него по приказу брата устроила засаду Сигрид. Он же пытался избавиться от рыжей воительницы и столкнул её с драккара. А конунга попытался убить, потому что побоялся, что его узнают. И если они доберутся до посланника Фроди, то правда о предательстве Торлейва всплывёт наружу.

Уж на что Рагнар повидал всякое, но после разговора с ярлом ему нестерпимо захотелось вымыться. Вместо этого он велел накрыть в Длинном доме стол и выставить на него побольше браги. О предательстве Торлейва он должен был рассказать всем. Какие только кары не посыпались на голову рыжеволосого ярла. Сотворённое им задело каждого.

Торлейв был волен выбирать конунга, за которым носил копьё. Он мог уйти от Рагнара и пойти к Фроди. Но он избрал иной путь. Путь бесчестия и предательства. А такое не прощалось и не забывалось.

Но убивать его Рагнар не торопился. Чутьё подсказывало, что рыжеволосый ярл ещё ему пригодится. И если он казнит его, то сделает так, что послание достигнет цели. И об этом обязательно узнает Фроди.

В поселении с каждым днём, что в нём проводил хирд, становилось спокойнее. Опасение ушло, сменившись любопытством. Девушки принаряжались для вечеров, подолгу засиживались за столами, лукаво поглядывая на воинов, которые чаще прежнего мерились силой, припоминали ратные подвиги, мерились, кто сколько взял добычи...

Постепенно любопытство переросло в смелость. Даже глупость.

Вечером Рагнар смывал с себя пот и грязь в низком строении у ручья, сложенном из тёмных, пропахших дымом брёвен. Синяки и ссадины отзывались тупой болью, шея по-прежнему ныла, храня следы чужих пальцев. Внутри было полутемно: жар от раскалённых камней держался ещё с полудня, и влажный воздух ложился на кожу тяжёлым покрывалом. В больших кадках стояла нагретая вода.

Лёгкие, почти невесомые шаги снаружи Рагнар услышал загодя. Сперва он напрягся, но позже выдохнул с изумлением. К хижине приближалась женщина. Он не обернулся, когда дверь распахнулась, и внутрь ворвался прохладный вечерний воздух. В проёме мелькнул свет, и конунг уловил рыжий отблеск в полумраке. Влажные пряди волос, выбившиеся из-под накинутого наспех плаща.

«Сигрид?» — мелькнула полубезумная мысль.

Он зачерпнул воды, медленно вылил её себе на плечи и втянул носом воздух, принюхиваясь. В тот же миг напускное благодушие слетело с него, словно никогда и не было. Конунг ещё не повернулся, но по запаху понял, что рыжая женщина, посмевшая потревожить его и прижимавшаяся лопатками к брёвнам, это не Сигрид.

Лив стояла у двери, неловко переминаясь с ноги на ногу. На ней была одна нижняя рубаха: тонкая, слишком лёгкая для вечера, тотчас прилипшая к телу от влажного воздуха. Рыжие распущенные волосы ниспадали на плечи. На лице — более мягком и молодом, чем у сестры — застыл притворный, лукавый испуг.

Рагнар выпрямился. Всё расслабление слетело, как смытая грязь. Взгляд стал ясным и холодным.

— Уходи, — сказал он спокойно.

Лив вздрогнула, но не отступила.

— Говорят, ты не смотришь ни на кого...

Конунг шагнул ближе к кадке, натянул на мокрое тело портки. Движения его были неторопливыми, но взгляд был жёстким.

— Я не хуже своей сестры! — бросила она резко и вскинула подбородок.

В голосе против воли прозвучали обида и зависть. Рагнар несколько мгновений молча смотрел на неё, и у Лив перехватило дыхание, потому что в глазах конунга не было желания. Она нервно сглотнула и облизала сухие губы, уже пожалев, что вошла сюда.

А потом конунг рассмеялся.

— Ты? — переспросил он, покачав головой. — Девчонка, которая тайком прокралась к взрослому мужу едва ли не в чём мать родила?

Лив вспыхнула.

— Мне двадцать зим сровнялось! Я не девчонка!

— Двадцать? — протянул Рагнар, забавляясь. — А ума как у кутёнка... Знаешь, о чём я мыслю, глядя на тебя?

Лив открыла рот и тут же закрыла.

— Мыслю, — продолжил конунг уже серьёзно, — что неплохо бы вывести тебя за ухо во двор и отходить хворостиной. Чтоб впредь думала, куда идёшь.

Она отшатнулась от него, как от огня, и больно ударилась затылком о бревно. Метнулась к двери, попытавшись сбежать, униженная и алая от румянца, но Рагнар легко перегородил ей путь.

Он больше не улыбался. Шагнул к ней, подхватил, словно мешок с зерном, и перекинул через плечо. Лив вскрикнула. Уже не дерзко, а испуганно.

— Пусти! — потребовала она и попыталась ударить Рагнара кулаком по спине.

Он едва ли почувствовал и вышел наружу. На прохладном воздухе коже покрылась мурашками. Лив, смекнув, что в одной исподней рубахе бороться не с руки, покорно затихла, перестала голосить и вырываться.

Люди смотрели им вслед, порой едва не сворачивая шеи. Кто-то смеялся, кто-то выкрикивал что-то похабное, но стоило конунгу один раз глянуть, как голоса смолкли.

Сигрид он нашёл в Длинном доме. Пронёс девчонку на плече от двери и до дальнего угла, и под конец Лив начала жалобно всхлипывать. Но сердце конунга её хныканье не трогало.

Воительница, обернувшаяся на шум, вскочила со скамьи и на миг застыла, что случалось с ней редко. Широко раскрытыми глазами смотрела на сестру, которую Рагнар скинул ей прямо под ноги, словно мешок с мукой. И на брезгливо отряхивающего руки конунга.

Лив, взвизгнув напоследок, подскочила, судорожными движениями поправляя на плечах исподнюю рубаху, и бросилась прочь. Мимо сестры промчалась, низко опустив голову. Румянец залил даже её шею.

— Что это было?! — спросила Сигрид, проводив Лив ошеломлённым взглядом.

— Дурь и глупость, — бросил Рагнар резко. — Пришла ко мне, когда мылся... В мокрой рубахе... Дальше уж сама смекнёшь.

К его удивлению, на острых скулах воительницы вспыхнули два пятнышка столь же яркого румянца, как и у Лив. Лишь тогда он осознал, что стоит в шаге от воительницы в одних портках, напряжённый и злющий. А она смотрит на него с жадным любопытством.

Взгляд Сигрид скользнул по его груди, по следам старых рубцов, по свежим синякам на шее. Задержался дольше, чем следовало. Рагнар почувствовал это нутром.

Злость на Лив и на себя смешивалась с иным чувством. Опасным чувством.

— Она просто глупая девчонка, — с хрипотцой выдохнула Сигрид. — Не серчай на неё. Я... я её приструню.

Теперь она смотрела на свои сапоги.

Рагнар резко втянул воздух, будто нырнул в ледяную воду. Злость всё ещё ходила под кожей, и к ней примешивалось раздражение на самого себя: за ту долю мига, когда сердце успело глупо и радостно дёрнуться, решив, что в дверях стояла рыжая воительница.