Пока воительница разворачивалась и искала взглядом, на кого показывал Медвежонок, тот продолжил говорить.

— Ловко придумано. Нас бы убили, твоих мать и сестру не пожалели бы. Ты бы осталась одна. Без защиты, без крепкого плеча. Вот и делала бы всё, что он скажет...

Её прошиб ледяной пот, когда Сигрид перехватила полный ненависти взгляд Кнуда, которым тот испепелял Рагнара. И даже подумать не успела, когда резко наклонилась к Медвежонку, наплевав на боль в колене, и яростно прошипела ему прямо в лицо.

— Не смей! Никогда больше не смей возводить на него напраслину!

Кнуд бы отшатнулся, да только и так подпирал затылком стену. На воительницу он поднял ошарашенный взгляд.

— Да ты чего? — спросил как-то растерянно, почти с детской обидой. — Он же пленил тебя, согласился взять рабыней, унизил...

Бледные скулы Сигрид вспыхнули румянцем. Она посмотрела на Кнуда и медленно покачала головой.

— Он меня не унижал, — сказала глухо и распрямилась и, не глядя на Медвежонка, отошла в сторону.

Сил скрывать хромоту больше не было, так что Сигрид шла медленно, едва ли не волоча за собой ногу. Добрела до двери и вошла в Длинный дом, рухнула на ближайшую лавку, прислонилась затылком к стене и закрыла глаза.

Но миг блаженства длился недолго. Услышав чужие шаги, встрепенулась и привычно накрыла ладонью меча. Пусть и вернулась... домой, а всё равно ждала нападения в любой момент.

Дверной проём перекрыла высокая, мощная фигура. Конунг Рагнар посмотрел на неё и сказал.

— Надо поговорить.

Сигрид молча подвинулась на лавке. Её взгляд упал на длинный стол, на котором ещё сохранились следы вечерней трапезы. За этим же она сидела много седмиц назад, когда Фроди попытался сперва сосватать её вождю данов, а затем с позором изгнал и лишил всего.

Чести, имени. Даже меча.

Теперь Сигрид себе всё вернула. Они захватили поселение, она держала в руке меч, она перестала быть рабыней.

Тогда почему же она ничего не чувствовала, кроме глухой усталости и липкого, ползучего холода, который подбирался к сердцу?.. А ещё были взгляды соплеменников...

Воительница резко мотнула головой, поморщилась и посмотрела на конунга, который опустился на лавку рядом. В одной руке он тоже держал меч, другой принялся распутывать завязки обшитой металлическими пластинами куртки, затем снял её и скинул прямо на земляной пол.

— Как вышло, что Кнуд не забрал твоих мать и сестру?

Сигрид пожала плечами и с досадой вспомнила, как вызверилась на Медвежонка. Выходит, защищала Рагнара...

— Он сказал, что их подстерегли. Словно загодя знали, где и как они будут уходить.

Конунг фыркнул.

— И кто же это сделал? Ворон Одина? Во сне ему нашептал?

Напоминание заставило воительницу поёжиться. Она действительно вспомнила свои сны и как уже готовилась умереть сегодня, и слышала над головой клёкот.

— Кнуд оплошал где-то и сам навёл на себя погоню, — решительно отрезал Рагнар. — Коли рожа крива, неча на других пенять.

Сигрид вскинула удивлённый взгляд, и конунг пояснил с ухмылкой.

— Так дед по матери всегда говорил. Из Альдейгьюборге (Старая Ладога).

Они немного помолчали, когда Рагнар вновь произнёс.

— Неплохо бы узнать, куда уплыл Фроди. Мне сказали, его в поселении не видели уже долго. Как из Вестфольда вернулся, так почти сразу и ушёл, и больше не бывал здесь.

— К данам? — предположила Сигрид. — К кому-то из твоих врагов? Или сразу в Вестфольд?

— Глупо стягивать все драккары в одно место, — возразил Рагнар, хмурясь. — Его не было на тинге, его нет здесь... Так и узнаём однажды, что Сигурд Жестокий придушил его, когда Фроди исполнил, что было нужно.

Сигрид отчего-то покоробило. С братом она хотела расправиться сама.

— У тебя кровь, — вдруг сказал конунг и кивком указал на её бок.

Ткань куртки давно уже вымокла насквозь. Она отрезала кусок рубахи, скомкала и зажала рану, чтобы не мешала пока, но нехитрой повязки не хватило, чтобы унять кровь.

— Да... — нехотя пробормотала Сигрид, смутившись.

Вспомнила, что Рагнар её спас. Вновь. Сперва от медведя, теперь заслонил собой во время сражения... На бледных скулах заалел слабый румянец.

— Пусть мать тебя перевяжет, — конунг поднялся и подхватил с земляного пола куртку. — Как её имя?

— Хельга, — ответила Сигрид, не особо задумавшись. — Хельга Олавдоттир.

Она встрепенулась, когда вскоре её мать робко переступила порог Длинного дома. А следом за ней, осмелев, вошли рабыни, чтобы убрать со столов остатки поздней трапезы.

— Ты ранена? — голос у матери дрожал, когда она говорила с дочерью. — Мне сказали...

— Да, — неловко отозвалась та и указала на бок. — Здесь.

Хельга молча кивнула и пригладила такие же рыжие, как у дочери, волосы, но уже слегка побитые сединой. Замешкавшись у двери, она долго стояла, словно решалась подступиться, потом велела рабыням принести чистой воды и каких-нибудь тряпок.

Сигрид, сидя на лавке, угрюмо, исподлобья наблюдала за матерью. Когда всё было подготовлено, воительница скинула набрякшую, отяжелевшую куртку и задрала рубаху. Увидев след от удара, её мать нахмурилась. Затем проследила взглядом за шрамами, что тянулись через грудь наверх к шее, и покачала головой.

— Зачем ты вернулась, дочка? — спросила, выжимая лишнюю воду.

Сигрид, пусть и ожидавшая этого вопроса, вздрогнула.

— Ещё и Медвежонка подговорила... — мать поджала губы. — Фроди стал конунгом волей Богов и твоего отца. Ты не должна была противиться ему.

— Хватит... — глухо уронила воительница.

— Что теперь с нами будет? Ты разорила свой дом, — но Хельга Олавдоттир не замолкала. — Нас покарают Боги за твою дерзость. Как мы здесь останемся, как смотреть людям в глаза...

Вспылив, Сигрид выхватила у неё из рук тряпку и, не рассчитав силу, прижала к боку. Взвыв от боли, хрипло велела матери.

— Уходи. Сама управлюсь.

Хельга встала, отряхнула руки и холодным взглядом окинула дочь.

— Лучше тебе повиниться, пока не поздно. Тебя не примут, Сигрид. Девке не стать конунгом.

— Уходи! — она повернулась к матери спиной, сгорбив плечи, и с шипением приложила к боку уже сухую тряпицу.

Она услышала осуждающий вздох, а затем, наконец, стало тихо. Сердитая Сигрид зажала зубами один конец повязки, другим начал обматывать себя, стараясь затягивать потуже.

Но слова матери по-прежнему звучали в ушах, не желая исчезать.

«Отцу-то она так не перечила. Ни отцу, ни Фроди. Никогда перед ними за меня не вступалась», — мрачно размышляла воительница, завязывая узел.

Рабыни, словно чувствовали её злость, поглядывали издалека и не решались подойти, чтобы убрать ближайший к ней стол. Закончив с повязкой, Сигрид сгребла мокрые тряпицы с пятнами крови и выкинула их в очаг. Ткань вспыхнула, и под крышу взлетел тяжёлый, едкий дым.

Дохромав до дверного проёма, она застыла и огляделась. В поселении стало будто поспокойнее. Раненых оттащили к домам или под навесы, тех, кто сдался, связали и собрали в одном месте. Хижину потушили, и теперь она чернела посреди серого утра.

— Сигрид! — её окликнул кто-то из связанных.

Она подошла ближе и узнала Торваля, который много зим носил копьё за её отцом. Он уже был не молод: на висках густо серебрилась седина, лицо пересекали глубокие морщины, оставленные солнцем, ветром и морем. Но даже сидя на земле со связанными руками, Торваль выглядел крепким. Фроди он поддержал неохотно, Сигрид это помнила. Не кричал громче других, но и не ушёл.

— Это и впрямь ты, — прищурившись, выдохнул он, когда воительница подошла.

Вокруг него также на земле сидели многие, кто носил копьё за её отцом. Наверное, Фроди всё же ожидал удара в спину и потому увёл всех, кто был верен ему. А тех, в ком сомневался, оставил.

Он поступил... умно.

Сигрид скривилась. Признавать хоть что-то стоящее за братом было противно.

— А кого ты ожидал увидеть? — спросила она, пошире расставив ноги, и боль в колено прострелила её до макушки, заставив покрыться липкой испариной.