Рагнар присмотрелся к воину, что держал факел. Рядом с ним валялись кувшины, пахло маслом и смолой. Пожалуй, тот не шутил. Если загорится хижина, сбить огонь они не успеют. Равно как и вытащить из неё мать и сестёр Сигрид...

Воительница, и без того бледная, посерела лицом. От щёк отлила вся кровь, закушенная губа посинела. Широко распахнутыми глазами она смотрела то на хижину, то на факел, и язычки пламени отражались в её застывшем, выхолощенном взгляде.

Конунг сделал несколько шагов вперёд, держа меч остриём вниз, показывая, что пока не собирается нападать.

— Всё уже кончено, — сказал Рагнар. — Вы проиграли. Если бросишь факел, то доживёшь до утра.

Воин у двери дёрнулся, и огонь осветил его лицо, сделав черты резкими, почти звериными.

— Ваш лживый конунг бросил вас, — Рагнар продолжил говорить.

Фроди в поселении не было. Впрочем, не сильно он и надеялся на подобный исход. Ударил по дому врагу он совсем по иной причине.

— Опусти факел, Кетиль, — не выдержав, вмешалась Сигрид.

Всё это время она, прихрамывая, шла за конунгом и сейчас остановилась у него за спиной.

Напрасно она это сделала, потому что Кетиль полоснул по ней яростным взглядом и вызверился.

— Закрой свой грязный рот, предательница!

Сигрид дёрнулась, как от пощёчины, не стерпев оскорбления.

Битва вокруг затихла, люди прислушивались к их разговору. Даже в отдалении смолк железный лязг мечей.

— Предатель только один, и это — Фроди! — выплюнула Сигрид.

— Он сын своего отца, а ты грязноротая девка!

Рагнар скосил взгляд и заметил, как Торлейв Рыжебородый по широкому полукругу подходил к хижине, держась за спиной у воина с факелом. Дождавшись, пока ярл заметит его, конунг слегка дёрнул подбородком, показывая, чтобы тот отошёл ещё немного в тень. Но мало кто внимания обратил бы на него сейчас.

Взгляды всех были прикованы к взъерошенной Сигрид. Едва ли кто-то ожидал, что она вернётся домой после того, как брат изгнал её и сделал чужой рабыней.

— Грязноротая девка! — повторил тем временем Кетиль, словно пробуя оскорбление на вкус, и нарочно шагнул ближе к двери. — Ты выбрала чужого конунга и привела его в наш дом!

— Это ты выбрал Фроди, — сказала Сигрид хрипло. — Выбрал серебро вместо чести! Он продал вас всех...

Кетиль коротко рассмеялся, но смех вышел рваным, надломленным.

— А ты-то что знаешь о чести? — огрызнулся он. — Рабыня...

Оскорбление повисло в воздухе, ударив сильнее любого клинка. Сигрид дёрнулась, глаза её налились злостью.

Рагнар сдвинулся в сторону, чтобы стать на линии между Кетилем и воительницей.

— Довольно! Брось факел, и я тебя пощажу.

Позади хижины тихо, почти неслышно хрустнула ветка под сапогом.

Но Кетиль уловил.

Его пальцы судорожно сжали древко факела. Он понял: если обернётся — умрёт. Если промедлит — умрёт. И потому сделал единственное, что ещё оставалось.

Бросил факел. Огонь ударился о землю у самого порога, и пламя мгновенно поползло по доскам, добралось до крыши, захрустело сухим навесом...

— Туши! — заорали сразу с нескольких сторон.

Мужчины ринулись вперёд, сбивая огонь плащами, ногами, чем придётся. Густой дым резал глаза и застилал всё вокруг. В этой суматохе Кетиль, наконец, обернулся и увидел Торлейва Рыжебородого в шаге от себя.

Он не успел ни крикнуть, ни ударить. Ярл врезался в него всем телом, сбил с ног, приставил к горлу кинжал.

— Живым! — выкрикнул Рагнар, спеша к хижине. — Он нужен мне живым.

Но не успел, потому как уже через миг Кетиль захрипел и забился на земле, а из раны хлынула кровь.

— Торлейв! — рявкнул конунг.

В два прыжка он добрался до них, чтобы услышать, как Кетиль, цепляясь слабыми ладонями за рыжеволосго ярла, сдавленно прохрипел.

— Ты... т-т-ты... ты...

Рука его обмякла, пальцы соскользнули с запястья Торлейва, и ярл отшатнулся, выругавшись сквозь зубы. Рагнар бросил на него короткий, тяжёлый взгляд, но времени на разговоры не было. Пламя уже лизало край крыши, дым валил из-под навеса густыми клубами, и изнутри хижины доносился приглушённый, надсадный кашель.

Мимо конунга и ярла пронеслась Сигирд, готовая вышибить дверь собой. Рагнар едва успел поймать её и грубо, двумя руками притянул к себе, не позволив войти в огонь.

Она дёрнулась, начала извиваться, но ещё никто не вырывался из хватки конунга, если он этого не хотел.

Кто-то из хирдман уже подбежал к хижине с топором, ударил раз, другой — доски затрещали, но не поддались сразу. Дым валил плотной чёрной завесой, заставлял слёзы выступать на глазах.

Третий удар всё же проломил дверь, и изнутри вырвался жар, а вместе с ним крики и кашель. Воины забегали внутрь, по одной выводили рыжеволосых женщин. Последним, к неудовольствию Рагнара, из хижины, опираясь на плечи двух таких же избитых мужчин, вышел Кнуд. На лице у него не осталось живого места. Глаза заплыли, стали похожи на две щели.

Конунг отступил, отпустив, наконец, Сигрид, и к ней бросились ошарашенные, растрёпанные мать и сестры. То ли от ран, то ли от облегчения воительница не устояла на ногах, и, обнявшись, они так и опустились на землю все вместе. Словно не существовало в мире силы, способной их в тот миг разделить.

Со смертью Кетиля и освобождением женщин закончилась и схватка. Всё же Фроди увёл почти всех мужчин, оставив немногих охранять поселение. И те, кто был поумнее, сдались, когда Рагнар пообещал милость. Или же погибли в бою.

Но радости не было.

Когда начало светать, и над землёй показалось тусклое солнце, поселение будто вымерло. Люди выходили наружу осторожно, по одному, оглядываясь с опаской. Они смотрели на тела павших, на связанных воинов, на чужой хирд и только потом на Сигрид.

И благодарности в этих взглядах также не было.

Кто-то поспешно отворачивался. Кто-то тяжело, с немым укором смотрел исподлобья. Несколько женщин перешёптывались, не понижая голосов, и слова «рабыня» и «чужая» Сигрид уловила без труда.

Она слышала, но не отвечала. Она вдруг поняла, что все те слова, которые она прокручивала в голове, все объяснения и оправдания рассыпались, не дожив до рассвета. Для людей она была не дочерью конунга Ульва и не его подлинной преемницей, а изгнанной рабыней, принёсшей в бывший дом железо и кровь.

Даже мать Сигрид молчала. Стояла рядом, робко поглядывала на ночь, глотала слёзы и молчала. Сёстры жались к матери, и только самая младшая цеплялась за воительницу.

Оставив родных, Сигрид дохромала до Кнуда. Удар по колену отзывался болью при каждом шаге, она не могла толком ни наступать на ногу, ни сгибать, и чувствовала, как по всему телу расползались синяки. Те двое, что загнали её в угол, крепко избили воительницу.

Если бы не подоспевший Рагнар...

Кнуда усадили у стены Длинного дома. Над ним уже склонилось двое из его же отряда. Один придерживал голову, другой распарывал на нём куртку и рубаху, которая и так уже свисала клоками.

Лицо Кнуда было разбито почти до неузнаваемости. Под каждым глазом наливались синяки, губы распухли, а щёку пересекала рваная царапина.

Сигрид подошла, стараясь не показывать хромоту, и остановилась рядом. Те двое, что ему помогали, стремительно обернулись к ней и стиснули в крепких объятиях. Воительница охнула и прижала ладонь к боку и почувствовала на пальцах кровь.

— Как мы рады тебя видеть!

Она с тревогой пересчитала мужчин, которые старались держаться поближе к Кнуду. Не считая него, шестеро. А остальные?..

— Мы подвели тебя, — вздохнул самый юный из них, когда Сигрид спросила. — Почти ушли с госпожой Хельгой и твоими сёстрами, но нас догнали уже в море...

— Псы Фроди будто загодя знали, — Кнуд заговорил впервые за всё время и поднял голову, чтобы посмотреть на воительницу. — Подстерегли нас. Словно им передали весточку.

— Даже так?.. — Сигрид удивлённо вскинула брови.

— Может, он и передал, — скривился Кнуд и сплюнул на землю кровь.