— Думаешь, она не лжёт?

Пожав плечами, Рагнар посмотрел на отца.

— Не лжёт, — с любовью он огладил ладонью борт драккара и опустился на скамью.

Сюда он позвал отца, чтобы рассказать, о чём поведала Сигрид в Длинном доме, и поговорить без чужих ушей. Конунгу претило так изворачиваться в собственном доме, но ничего иного не оставалось. Пока не схватит предателя, он будет осторожен.

— Не думаю, что она умеет лгать, — со смешком добавил Рагнар. — Иначе бы не оказалась здесь.

Конунг Харальд медленно кивнул.

— Я уже велел отправлять посланников. Хочу созвать тинг вождей, пока не потеплело.

Рагнару повезло, что выдалась поздняя весна. Ещё месяц назад, когда они охотились на медведей, пришло тепло, и он думал, что скоро снег сойдёт и в горах. Но стоило им вернуться из леса, как ударили по-зимнему жёсткие холода. И лишь недавно вновь подул тёплый, южный ветер.

Он счёл это добрым знаком.

— Спина зажила?

А вот вопрос отца ему по нраву не пришёлся. Сглотнув недовольство, Рагнар перевёл взгляд с бескрайнего моря на конунга Харальда, что сидел на скамье и смотрел на него в упор.

— Да, — обронил скупо и отвернулся, не желая говорить.

То, как сильно клятый медведь приложил его хребтом о дерево, Рагнар скрывал с особым тщанием. Знал лишь Хакон, потому что от него скрывать было без толку. Да и кто-то же должен был наносить на ушиб особую мазь, которую его матушка привезла из Гардарики. Приказать Сольвейг он не мог. Та растреплет рабыням, а они — всему Вестфольду.

Потому знал Хакон, и знала Сигрид, но сама провалялась в беспамятстве долгое время. Может, уже и позабыла, пока металась в горячке и звала Одина.

А спина болела, да. Когда заносил меч, когда грёб, когда ставил парус, когда скручивал канаты, когда брал женщину... Спина болела, и это бесило до искр в глазах.

Конунг Харальд скривил губы, и по его взгляду было понятно, что словам сына он не поверил. Но он ничего не сказал, и вдвоём они с лёгкостью прошли по сходням на берег. Рагнар обернулся, чтобы поглядеть на свои красавцы-драккары. Пять кораблей, больше, чем было у многих конунгов. А ещё его поддержат и ярлы, и другие вожди, ибо так повелось, что с данами они враждовали с начала времён.

Делили земли, власть, добычу, право спокойного прохода по морю, за которое купцы неплохо платили.

То, что Фроди сговорился с ними, не придётся по нраву конунгам. А то, что он, Морской Волк, решил выступить против него, привлечёт некоторых на его сторону.

Рагнар теперь гадал, хватил ли Фроди смелости явиться на тинг? Он, верно, обо всём догадается, как только выслушает посланника. Правда, конунг приказал явиться к нему самым последним. Хотел дать... соратникам Сигрид время, чтобы успели вернуться и забрать её мать и сестёр.

Они с Харальдом поднимались от берега к Длинному дому, когда Рагнар увидел Хакона. И Рангхильд. Они стояли вдвоём, и он что-то рассказывал, а она улыбалась. Его сестра! Которая отвадила стольких женихов, что он со счёта сбился. Улыбалась и теребила кончик пушистой светлой косы, перекинутой через плечо. Хакон показывал ей что-то на ладони, Рагнар не мог разглядеть, слишком было далеко.

Но зато он увидел, как Рангхильд наклонилась с любопытством, протянула руку и взяла что-то, принялась пристально рассматривать. Она лучилась довольством. И не прекращала улыбаться.

— Как мыслишь, отец, не отправить ли кого-нибудь присматривать за данами? Мало ли что замыслил Фроди? — Рагнар спросил первое, что пришло в голову, когда понял, что вот-вот Харальд повернётся и увидит то, что видел он.

— А отправь, — как и ожидал сын, мужчина вместо этого посмотрел на него. — Хорошая задумка, — покивал конунг и огладил бороду, в которой давно проступила первая седина.

— Отправлю, — обронил Рагнар и обернулся в последний раз: Рангхильд по-прежнему стояла слишком быстро к Хакону. И слишком сильно улыбалась.

Что же. Со своей сестрой и другом он поговорит сам.

Расставшись с отцом у Длинного дома, Рагнар направился к хижине, где держали пленных. Вскоре перестанут помещаться, хорошо, что медведя Кнуда и отряд он отпустит, и останутся только даны под предводительством Асгера. Иначе пришлось бы сколотить новую хижину.

Когда поблизости Рагнар заметил и Сигрид, то мрачно сплюнул себе под ноги. Рыжая воительница хотела подойти к нему, но он притворился, что не увидел, и ускорил шаг. Его пустили внутрь без единого вопроса. А вот Сигрид он ещё накануне приказал не пускать.

Негромкий разговор умер, когда пленные увидели конунга. Он остановился в дверях, широко расставив ноги и скрестив на груди руки, и обвёл холодным взглядом каждого из мужчин, остановившись на Кнуде.

— Пришёл зарезать нас, как скот, безоружными? — выплюнул тот.

Кажется, люди Рагнара слишком хорошо исполнили его приказ, когда он велел позаботиться о ранах наглого медведя. Надо было сперва укоротить ему язык, а уже потом слушать Сигрид.

— Пришёл сказать, что отпущу вас. Сигрид Ульвдоттир (дочь Ульва) хорошо за вас попросила. Так что вы вернётесь и выкрадете её мать и сестёр. А затем приплывёте с ними сюда.

В глазах Кнуда впервые промелькнула растерянность. Он недоверчиво прищурился, всматриваясь в лицо Рагнара, пытаясь понять, лжёт он, смеётся ли над ними?..

— Много хочешь, конунг, — буркнул, наконец.

Рагнар осклабился.

— Сохранить тебе жизнь меня попросила Сигрид, — произнёс с особым удовольствием, заметив, как взбесился Кнуд, когда услышал. — Так что или ты вернёшься с её матерью или сёстрами, или она навсегда останется моей рабыней. А вас я перебью по одному.

Медведь вновь дёрнулся и едва не взвился на ноги, и даже не раны удержали его, а крепкие верёвки. Но когда осел вновь на землю, он даже улыбнулся. Уже не злобно, но с теплотой...

— Сигрид всегда умела уговорить, — прохрипел Кнуд. — Только глянет, и забудешь, что хотел сказать. Такая она, да. К каждому найдёт путь. Но не всякому станет улыбаться.

Рагнар повёл бровью и хмыкнул. Выходит, этому она улыбалась?..

— Мы же росли вместе, конунг. Бок о бок столько зим... Делили пищу, кров, жильё, постель... Ходили на одном драккаре и смотрели на звёзды, — здоровяк довольно оскалился. — Ради неё я что угодно сделаю. Как и она ради меня.

Конунг помрачнел и свёл на переносице брови. Делили постель, значит. И жильё. А то, что Сигрид ради этого нечесаного лохматого медведя что угодно сделает, он уже и так заметил.

— Довольно болтать, поди, не скальд*, — хмуро сказал. — Нынче же отправитесь, вечером в темноте. Лодку вашу верну.

Во взгляде Кнуда промелькнуло удивление, которое он не смог скрыть, а Рагнар усмехнулся с какой-то особенной, злой радостью.

— Это мои земли, медведь, — бросил сквозь зубы. — Ужель думал, не отыщу? Не так хорошо вы её спрятали.

Он уже собрался уходить, когда обернулся и пристально посмотрел на Кнуда.

— Если ты её предашь, я найду тебя и убью.

Здоровяк вскинулся, тряхнув спутанными лохмами.

— Да я умру за неё! — прорычал он, словно и впрямь был медведем. — Это я убью тебя, конунг, коли пальцем её тронешь.

С несколько мгновений они мерились взглядами, пока Рагнар не повернулся и не толкнул дверь с такой силой, что та, распахнувшись, впечаталась в стену. Он вышел наружу, и порыв ветра ударил его в лицо, растрепал не заплетённые в косу светлые волосы. Сигрид, которая никуда не уходила и бродила неподалёку, тут же подступилась к нему и на сей раз не позволяла не заметить себя. Она выросла на тропинке напротив конунга и, скрестив на груди руки, спросила.

— Ты отпустишь их?

Словно сомневалась в его слове! А ведь он уже сказал, что отпустит.

Делили пищу, кров, жильё, постель.

Рагнар многое хотел бы сказать. Но вспомнил, что ему нет никакого дела, с кем рыжая воительница делит... постель. И злиться ему также не подобает.

— Да, — глухо обронил он и шагнул в сторону, чтобы её обойти.