Он отсылает меня.

Молчаливо. Хладнокровно. Словно я — просто строка в списке. Просто завершённый эпизод.

Я стояла, не двигаясь, и чувствовала, как лицо заливает жар. Не от стыда — от ярости. И боли. Хуже всего было то, что я почти позволила себе надеяться.

— Понятно, — сказала я. Голос вышел ровным, но внутри всё трещало по швам.

Я не поклонилась. И не поблагодарила. Просто сделала шаг назад, чтобы не выдать, что руки сжаты в кулаки.

Я почти решила молча выйти из комнаты, навечно оставляя за порогом и этот дворец, и опасных магов, и всех госпожей Фрайс. Почти. Но…

— Вы можете идти, — произнесла я, повернувшись к ней, и голос мой был ледяным до хруста. — Сейчас.

Она моргнула. Лёгкий, почти незаметный испуг скользнул по её лицу. Затем — быстрый поклон.

— Конечно, госпожа, — тихо сказала Фрайс и поспешно удалилась, словно тень.

Я осталась одна с ним. И тогда сдерживаемое рухнуло.

— Как ты смеешь! — вырвалось, прежде чем я успела себя остановить. — Ты… ты не имеешь права! После всего, что было, после всего, что я сделала — ты отсылаешь меня, как ненужную вещь?!

Он открыл рот — не чтобы возразить, а чтобы заговорить тихо, как он всегда делал в минуты, когда хотел погасить пламя, не вступая в бой. Но я уже видела, как дрогнул его взгляд, как пальцы сжались на подлокотнике. Он не ожидал удара. Не ожидал, что я наберусь дерзости. Что от меня останется не послушная тень, а острый, сверкающий осколок.

Я не дала ему ни шанса. Перешагнула через его паузу, как через порог, в другой мир. Мир, где он больше не контролирует всё вокруг. Грудь сдавило, руки горели, и я поняла: если не выплесну это — сгорю изнутри.

— Я рисковала собой. Я пошла туда, куда никто не посмел бы. Ради тебя. Ради Империи. Я позволила ему почти дотронуться до моей души. А ты?.. — я шагнула ближе, cхватила со стола серебряный кубок и бросила в него. Не метко. Он ударился о стену, с глухим звоном покатился по полу.

— Ты трус. — Голос сорвался. — Хуже того — ты предатель. Ты боишься того, что чувствуешь. Боишься меня. Боишься себя. Но знаешь что?

Я подошла вплотную, так, что между нами осталось всего несколько шагов.

— Я больше не боюсь. Ни тебя, ни его, ни конца. А ты — боишься. И именно поэтому ты проиграешь.

Он не отступил, не произнёс ни слова, но я видела, как в его глазах мелькнуло нечто — тревожная вспышка, замаскированная под холод. Он не ожидал, что я скажу это вслух. Не ожидал, что посмотрю ему в глаза — и не дрогну.

На мгновение между нами повисла такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение. Громкое. Упрямое. Живое.

— Что мне сделать, чтобы ты уехала? — сказал он негромко, но голос его был натянут, как струна. Ни лед, ни гнев — что-то среднее. Уязвимость, замаскированная за расчетом. Словно он надеялся, что эта фраза ранит её достаточно глубоко, чтобы она ушла — и при этом не увидела, как ему больно самому.

И она ранила. Слова впились под рёбра, как лезвие, и я едва не пошатнулась. Всё внутри оборвалось, будто сердце споткнулось. Но чем сильнее была боль, тем упрямее я цеплялась за единственное, что у меня оставалось — цель. Ритуал слияния душ.

Если я не добьюсь этого — всё будет напрасно. Моя боль. Моё унижение. Всё, что я чувствую сейчас — должно что-то значить.

Я выпрямилась, как будто собиралась броситься в бой.

— Проведём ритуал. Немедленно. И к вечеру меня не будет.

— НЕТ!

Он рванулся вперёд. Маска рухнула. Он больше не скрывался — лицо искажено, голос рвался наружу, как будто каждое слово жгло изнутри.

— Ты не понимаешь, что просишь! — Он уже почти кричал. — Ты хочешь, чтобы он снова проник в твою душу? Снова попытался забрать у меня тебя? Я не позволю. Ни как правитель. Ни как… — он осёкся, но в голосе уже пульсировала личная боль.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и с яростью бросил:

— Думаешь, мне всё равно? Думаешь, я просто наблюдаю со стороны?! Да мне каждую ночь снится, как ты исчезаешь! И ты смеешь стоять передо мной и требовать красиво принести себя в жертву?!

Я дрогнула. В его голосе было столько боли, что она обожгла меня сильнее, чем гнев. Я смотрела на него, и что-то во мне надломилось. Передо мной больше не было Императора. Передо мной стоял тот самый мужчина, который однажды держал меня в объятиях всю ночь, гладил по спине, дышал рядом, когда мне казалось, что я исчезаю. Тот, кто не говорил ни слова, но своим молчанием возвращал меня к жизни.

И теперь он кричал. Потому что боялся потерять. Потому что я сама толкала себя в пасть чудовищу, и он не мог этого вынести.

У меня заслезились глаза. Я даже не пыталась это скрыть — слишком поздно. Моё равнодушие треснуло, рассыпалось. А за ним — я сама.

— Ты гнал меня прочь, — прошептала я, едва удерживая голос. — Каждый взглядом. Каждым словом. Как будто ничего не было. Как будто я — никто.

Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Как будто и сам не знал, что именно чувствует в этот момент.

А потом — шаг. Один, потом второй. Он приблизился и просто обнял. Без слов. Без объяснений. Обнял, как будто это было единственное, что могло спасти нас обоих.

Он провёл рукой по моим волосам, по щеке, по подбородку — и медленно, почти благоговейно, поцеловал слёзы.

— Мне не было всё равно. Ни на миг, — прошептал он. — Именно поэтому ты должна уехать. Я не могу ясно думать, когда ты в опасности.

Слёзы расплавили тот узел, что сжимал меня изнутри. С первым хриплым вдохом я почувствовала: он начал развязываться. Слова застряли. Я просто стояла, вжимаясь щекой в его грудь, и впервые за всё это время позволила себе не быть сильной.

— Домициан, — выдохнула я почти беззвучно, и само имя, слетев с губ, обожгло изнутри. Оно никогда раньше не звучало между нами. Я избегала его, как последней черты, за которой — только чувство. Но сейчас я произнесла его. Не Император. Домициан.

Он вздрогнул. Это было почти незаметно — движение плеч, едва заметный вдох, будто впервые позволил себе чувствовать не только злость, не только страх. Но я почувствовала, как эти слоги врезались в него, как застыли между нами, ломая всё, что он выстроил между собой и мной.

Я закрыла глаза, потому что иначе не могла справиться с тем, как сильно меня пронзило. Это был зов. Признание. Капитуляция.

Я не знала, кто сделал первый шаг. Может, он. Может, я. Может, мы просто рухнули друг в друга одновременно. Его пальцы легли мне на спину, словно он боялся отпустить. Лоб коснулся моего — тихо, осторожно.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он. — Что ты со мной делаешь.

Его голос сорвался на хриплом вдохе. Ладони обхватили моё лицо, словно он хотел убедиться, что я — здесь, настоящая. Его губы коснулись моих щёк, виска, уголка рта. Я невольно устремилась к нему навстречу.

Вот так. Не отталкивай меня. Хватит. Я больше не хочу играть в эти игры.

— Уезжай. Прошу тебя. Уезжай.

Я отпрянула, как от удара. Горло перехватило.

— Сколько ты собираешься позволять ему управлять тобой? Нами? — слова вырвались прежде, чем я успела их перехватить.

В его глазах мелькнула боль, и всё же голос прозвучал твёрдо, без колебаний:

— Столько, сколько будет нужно, чтобы ты была в безопасности.

Я знала: он говорит это ради меня. Знала, что это забота. Но сердце рвалось, словно кто-то безжалостно тянул его на части. Я коротко кивнула, будто принимая приговор.

— Хорошо, — прошептала я глухо.

И, сдерживая рыдания, развернулась и быстро покинула комнату. Я не позволю себе разбиться перед ним окончательно. Пусть думает, что я сильна. Пусть не видит, как я ухожу — и как от этого умирает всё внутри.

Он спасал мою жизнь. Но не понимал: за стенами дворца для меня не существовало никакой жизни.

Я неподвижно сидела перед зеркалом, с глухим равнодушием наблюдая за сборами в отражении. Сундуки заполнялись богатством, а внутри меня росла пустота. Ледяная тяжесть ошейника на шее напоминала о моей несвободе. Сердце сжималось, будто каждое упакованное платье вырывали прямо из меня.