Он не улыбнулся. Не удивился. Он просто смотрел, оценивая. Как смотрят на что-то, что собираются использовать. Или сломать.

— Значит, это ты, — сказал он. Голос не дрогнул. Ни удивления, ни признания. Только констатация факта.

— Это я, — ответила я. Сухо. Почти хрипло.

Он сделал шаг. Потом ещё один. И остановился слишком близко — на грани дозволенного. Я чувствовала его дыхание. Оно было тёплым. Размеренным.

— Ты не боишься, — сказал он, без вопроса.

— Ошибаетесь, — прошептала я. — Я боюсь. Просто иду всё равно.

На миг в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или интерес. Или голод.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Страх делает вкус слаще.

— Как скажите, Ваше Величие.

На его губах появилась тень улыбки — не теплая, не успокаивающая, а остронасмешливая. Он чуть склонил голову, разглядывая меня, как редкий экземпляр, внезапно заговоривший человеческим голосом.

— Значит, ты уже поняла, кто я, — произнёс он мягко, почти лениво. — Быстрее, чем большинство.

Он приблизился ещё на полшага. Тепло его тела стало ощутимым, почти осязаемым, как будто между нами не было воздуха. В его взгляде вспыхнул живой интерес, острый и опасный, как лезвие.

— И всё равно не отворачиваешься. Не склоняешься. Почему?

Я смотрела прямо в глаза. И не ответила. Потому что он сам знал. Именно это и раздражало его. И — восхищало.

Молчание повисло между нами, густое, как вино, недопитое и крепкое. Он не делал ни шага назад. И я — тоже. Мы оба ждали, кто первым дёрнется, опустит взгляд, отступит.

Он слегка наклонил голову, будто хотел услышать биение моего сердца. Его пальцы сжались в кулак и снова разжались — жест едва заметный, но от него повеяло хищной сдержанностью. Как будто он сдерживал не гнев. Желание.

Внутри всё горело. От напряжения, от близости, от осознания, что он стоит в полушаге — и может коснуться. Но не касается. И в этом — власть.

Я чувствовала, как напрягаются мышцы в животе, как дыхание становится тише, короче, будто тело само затаилось. Он смотрел, не моргая, и это было хуже любого прикосновения.

Он ждал. Я — тоже.

В этот миг мы были равны. И оба знали, что это — иллюзия.

Он двинулся первым. Не быстро — медленно, как будто сдерживая себя, растягивая этот момент. Я увидела, как напряглись сухожилия на его шее, как чуть дернулся угол рта — едва уловимо, но не случайно.

Он подошёл вплотную, и я снова ощутила это тепло, это давление в воздухе, когда между людьми не остаётся места даже для страха. Только ожидание. Только напряжение.

Он не коснулся. Он наклонился. Его губы прошли мимо моего уха, почти не касаясь кожи, но воздух от его дыхания обжёг меня сильнее, чем огонь.

— Что ты видишь, когда смотришь на меня? — шепнул он.

Я молчала. Потому что в этот момент не было слов, которые не были бы слишком честными. Или слишком опасными.

Он отстранился. Не на шаг — на дыхание. И посмотрел мне в глаза с новой тишиной — тяжёлой, как приговор.

Моя кожа горела там, где он даже не коснулся. Всё внутри было туго натянуто, как струна — и стоило мне моргнуть, я бы, кажется, зазвенела. Меня захлестнуло сразу слишком многое: жар, страх, злость, вожделение. И всё это — в тишине, где не осталось ничего, кроме нас.

Он был опасен. Это не требовало доказательств — это чувствовалось телом, нутром, на каком-то древнем животном уровне. Он мог уничтожить. И в этом — магнетизм.

Я чувствовала, как моё сердце предаёт меня: каждый удар — быстрее, сильнее. В груди всё сжималось, но не от ужаса, а от того, что я хотела… не убежать.

Я хотела понять, насколько близко он может подойти. И как долго я смогу остаться собой.

Он вдруг поднял руку, будто собирался коснуться моего лица. Я не отпрянула. Он не дотронулся. Пальцы зависли в полусантиметре от кожи, очерчивая контур щеки в воздухе — медленно, почти нежно. Почти.

— Прекрасная иллюзия, — прошептал он. — Ты держишься так, будто можешь мне противостоять.

Голос его был тих, почти ласков, но каждое слово врезалось в кожу, как метка.

— Но ты уже здесь. В моих покоях. В моей власти.

Он наклонился ближе — наши лбы почти соприкасались. По позвоночнику пробежал обжигающий ток, и всё тело замерло в напряжении.

— Сколько ещё ты выдержишь, прежде чем начнёшь играть по моим правилам?

Мой голос внутри кричал: не сейчас. Не поддавайся. Не дыши, если не уверена, что выдохнешь.

Но я лишь посмотрела ему в глаза. И сказала:

— А если я уже играю?

Он замер, как хищник, которому бросили вызов. Тишина растянулась, потемнела. Он смотрел на меня с такой сосредоточенной, ледяной внимательностью, что мне показалось — если я моргну, он прорвёт дистанцию и вонзится, как клинок.

Но он только усмехнулся. Медленно. Губами, глазами, телом. Как мужчина, получивший удовольствие от неожиданного вкуса.

— Тогда тебе стоит понимать, — сказал он почти с нежностью, — что в этой игре не бывает ничьей.

Я не отводила взгляда. Я чувствовала, как горит моё дыхание, как грудь поднимается быстрее, чем надо, как тело дрожит — не от страха. От предвкушения.

— Возможно, — ответила я тихо. — Но иногда те, кто считает себя игроками… оказываются фигурой.

Он рассмеялся — низко, глухо, и в этом смехе было и удовольствие, и обещание. И что-то ещё. Что-то, отчего стало холодно у основания шеи.

— Забавно. Ты хочешь рискнуть? Отлично. Я не прощаю проигравших. Но я щедро награждаю тех, кто выигрывает.

Он протянул руку — уже не над кожей, а к ней. К настоящему прикосновению. И замер в полушаге.

— Покажешь мне, как ты играешь?

Я чуть склонила голову, будто прислушиваясь. А затем — заговорила спокойно, почти клинически:

— Вы импульсивны, но холодны в действиях. Привыкли к абсолютному подчинению, но по-настоящему интересуетесь лишь теми, кто сопротивляется. Выбираете тех, кто вас ненавидит. Или хочет уничтожить. Потому что именно это даёт вам шанс победить не тело, а волю. Вы коллекционер. Любите наблюдать, испытывать, расшатывать. Смотрите, где треснет. Где дрогнет. Не торопитесь — выстраиваете ситуации, в которых жертва сама делает шаг навстречу.

Я выложила карты на стол. Не для атаки. Для предупреждения. Я хотела, чтобы он понял: перед ним не игрушка и не безмолвная жертва. Я знала, на что он способен — и позволяла себе говорить это вслух.

Интонация была ровной, чуть насмешливой. Не для того, чтобы задеть. А чтобы он услышал: я вижу его насквозь. И всё равно стою здесь.

Он не отдёрнул руки. Только прищурился, едва-едва. Словно не ожидал, что его так быстро и точно опишут — вслух. Без страха. Без лести.

— Ты играешь опасно, — тихо сказал он. — Даже слишком.

Повисла пауза. Я смотрела на него. Он ждал моего ответа.

— А вы хотите иначе? — я позволила себе лёгкую улыбку. — Вас не интересует победа. Вас интересует охота.

Он молчал. Слишком долго. Но это было не молчание растерянности — молчание вкушения. Он смотрел, как я стою перед ним, не склоняя головы, не отводя глаз. И в этом молчании росло напряжение, как натянутый лук в чужих руках.

А потом он произнёс:

— Ты будешь стоить мне дорого.

Он сказал это почти спокойно. Как факт. Как приговор. И я вдруг поняла — это не угроза. Это обещание.

А потом Он, наконец, коснулся. Не губ, не кожи. Горла. Там, где замыкается ошейник. Лёгкое движение — как жест ласки. Или команды. 

И стало ясно: он уже поставил на меня метку.

Он не собирался отступать. Он собирался играть до конца.

А значит — я не выйду отсюда прежней. Или не выйду вообще.

Безмолвные слуги исчезли так же незаметно, как появились, оставив после себя только стол — низкий, усыпанный золотыми и глиняными чашами, от которых поднимался пар и клубился аромат.

Воздух будто сгустился от запахов: пряный кардамон с горчинкой цитруса, дымный шафран, томлёное мясо, напитанное тёплыми травами и жаром костра. А ещё — инжир, растекающийся карамельной сладостью. Воздух тянулся к губам, как шелк, и резал голодом. Желудок сжался, предательски и болезненно. Но я не двинулась. Я смотрела только на Императора.