Он прищурился.

— Взамен ты попросишь не трогать Домициана? Попросишь позволить этому слюнтяю управлять страной? Нет.

— Нет, — повторила я мягко, будто соглашаясь с ним. — Свергни его с престола. Забери его трон. Но оставь ему жизнь — это всё, что я прошу.

Я понимала: именно это покажет ему мою «уступчивость» и позволит поверить в мою покорность. А на деле — станет моим единственным условием.

Аврелион задумался, его взгляд стал тяжёлым и оценивающим. Я следила за каждым изменением в его лице, делая вид, что затаила дыхание. Пусть верит, что всё моё существование зависит от его решения.

— Договор, — произнесла я едва слышно. — Магический. Я даю тебе согласие на слияние душ с вытеснением моей, но взамен ты не попытаешься убить Императора ни напрямую, ни косвенно. Если его смерть произойдёт по твоей вине, это будет считаться нарушением клятвы.

Аврелион приподнял бровь, но в его глазах мелькнул интерес. Он привык брать силой, но ему было слишком приятно видеть мою видимую покорность, чтобы отказаться.

— Неужели ты думаешь, что я обменяю душу этой предательницы на возможность убить Домициана? — его голос был полон яда и провокации.

Я позволила плечам дрогнуть, будто слова больно ударили, но тут же опустила взгляд и сделала вид, что принимаю его превосходство.

— Я не прошу тебя отказываться от власти, — тихо ответила я, вложив в голос смирение. — Я прошу лишь пощадить его жизнь. Разве смерть принесёт тебе столько же удовлетворения, сколько его унижение? Пусть он падёт с высоты трона и увидит, что весь мир склоняется не перед ним, а перед тобой.

Аврелион усмехнулся, сначала презрительно, но вскоре в его взгляде заиграл интерес. Он чуть подался вперёд, будто втягивался в эту игру против своей воли.

— Любопытно. Ты хочешь подарить мне зрелище падения Императора, — его голос стал ниже, в нём звучала хищная задумчивость. — Возможно, это даже слаще, чем его смерть.

Я склонила голову, сохраняя маску смирения, хотя внутри сердце колотилось, отдаваясь в висках. Каждое слово было игрой на лезвии, и я ощущала, как остро он улавливает малейшие колебания.

— Есть ещё кое-что, — я прикрыла глаза, будто мне было тяжело говорить, будто меня душили вина и страх. Я позволила голосу дрогнуть, словно едва держалась. — Домициан… Император… Он готов будет пойти на безумные шаги, чтобы вернуть меня. Ты сможешь использовать это в своей игре. Но… — я перевела дыхание и подняла взгляд, позволяя в нём мелькнуть обречённости, — ты должен решить прямо сейчас. Иначе я разорву себя на части, и не останется ни меня, ни Рэлиан.

Аврелион хмыкнул. Сначала уголок его губ дёрнулся с презрением, но затем лицо напряглось, взгляд потемнел. — Ты угрожаешь мне собственной смертью? — в голосе звучала издёвка, но пальцы его сжались на подлокотнике.

Он не хотел верить, что я способна на это, и именно это делало его уязвимым.

— Докажи, — выдохнул он холодно, словно бросая вызов. — Покажи, что твоя решимость не просто красивые слова.

У меня пересохло во рту, но я не отвела взгляда. Пусть он видит страх — это нужно. Но под этим страхом я держала себя в руках. Если дрогну — он раздавит меня. Я рывком выдернула кинжал из груди Канетт и с сухим звоном прижала острие к груди, прямо под ребра. Сердце толкалось в металл, пальцы дрожали, но я заставила себя не отступить.

— Хочешь убедиться? Одного движения — и нас обоих не станет.

Его глаза сузились, усмешка исчезла. Он подался вперёд, словно готовый перехватить мою руку, и на миг в его взгляде мелькнула тень настоящего страха. Напряжение между нами натянулось до предела, и я поняла — я задела его слабое место.

Некоторое время он молчал, тяжело дыша, потом медленно откинулся на спинку сиденья. Улыбка вернулась, но теперь в ней было меньше насмешки и больше холодного расчёта.

— Хорошо, — протянул он, словно пробуя слово на вкус. — Я приму твоё условие. Не потому что боюсь твоего ножа, а потому что мне интересно, куда заведёт нас твоя отчаянная смелость. Магический договор, говоришь? Пусть будет так.

Я опустила кинжал, но не убрала его далеко, сохраняя видимость осторожности. В груди клокотало облегчение, но я тщательно прятала его, позволяя на лице остаться только маске смирения.

— Значит, мы договорились, — произнесла я тихо.

Аврелион усмехнулся и провёл пальцами по линии подбородка, словно скрывая истинные мысли.

— Да. Но помни, любая клятва имеет изъяны. И если найдётся лазейка — я её отыщу. — Его глаза сверкнули голодным блеском. — В этом и вся прелесть игры.

Я опустила взгляд, пряча улыбку, которой не должно было быть. Он и не догадывался, что сам поставил себя в ловушку: чтобы провести ритуал, ему придётся вернуться в своё тело — тело сильного мага, способное выдержать слияние душ. У него нет времени искать другого, и он не рискнёт потерять меня. Я стану маяком, Домициан найдет его и уничтожит. И пусть к тому моменту меня уже не будет, зато он будет в безопасности.

Я прикрыла глаза. Всё шло по плану. По плану, но…Из груди почему-то вырвался всхлип, и по щекам потекли слёзы — горячие, беспомощные. Они словно дополняли образ испуганной и сломленной женщины, но в них не было ни капли притворства. Я плакала, потому что знала: я уже иду к собственной гибели. Эти слёзы были не маской, а последней правдой обо мне — о женщине, которая ещё дышит, но уже прощается с собой. В них смешались и жгучий страх, и горечь утраты, и обречённая решимость, стягивая мою душу в один неразрывный, смертельный узел.

Мы победим. Но я уже никогда не смогу отпраздновать эту победу.

Домициан

Карета так и не дошла до заставы.

Весть принесли ранним утром, когда Домициан сидел над докладами. Сухие цифры и отчёты о налогах растворились в воздухе, стоило вестнику упасть на колено и выдохнуть:

— Пятая карета не прибыла в условленное место.

Тишина повисла мгновенно. Чернильная капля упала на край пергамента, расплываясь неровным пятном. Несколько ударов сердца тянулись мучительно долго: в зале слышался лишь скрип пера и тяжёлое, сбивчивое дыхание людей. Домициан уловил эти звуки слишком отчётливо, будто слух обострился до боли.

— Что значит — не прибыла? — голос его был ровен, но слишком тих, и от этого по залу прошёл холод.

Вестник сглотнул, отвёл взгляд, и лишь потом продолжил:

— Карета выехала из дворца по плану. Стража сопровождала её до лесного тракта. Но у заставы, где её должны были пересадить, карета не появилась. Дорога пуста.

Внутри Императора всё сжалось в ледяной узел. Но наружу он этого не выпустил. Только пальцы, привычно державшие перо, вдруг сжали его так, что треснуло древко. Сухость во рту, тяжёлый вдох, резкая боль в сжатых челюстях — всё это он скрывал за неподвижным лицом.

— Найти, — коротко приказал он, и в наступившей тишине слова прозвучали как удар. — Проверить каждый поворот, каждую рощу. Допросить стражу.

Голос был спокоен, но под кожей уже просыпалось нечто иное. Не гнев, не ярость — хуже. Первое, едва заметное шевеление ужаса.

Следующая весть пришла ближе к полудню. Сначала в приёмной было слышен только звук неуверенно приближающихся шагов, будто вымуштрованный офицер не решался войти, опасаясь реакции Императора. Маги, склонившиеся над сияющими кристаллами, всё ещё пытались вырвать отклик ошейника, но тщетно: тот оставался немым. Люди в зале избегали смотреть на Императора, будто боялись, что его взгляд обожжёт.

Наконец, офицер пересилил себя, перешагнул порог, и воздух вокруг него сразу стал гуще и холоднее.

Император сам нарушил молчание. Его голос, сухой, резкий, полон нетерпения, разрезал тишину:

— Новости?

Офицер вздрогнул, сделал шаг и доложил с запинкой:

— Нашли тело Канетт. У дороги, в трёх лигах от тракта.

В зале воцарилась глухая пустота. Несколько мгновений Домициан слышал только стук крови в висках. Он ощутил, как сердце сбилось, дыхание сорвалось и горло перехватило сухим спазмом. Казалось, мир ослеп и оглох, обрушившись внутрь себя.