Эти сова звучали соблазнительно легко. Сердце бешено забилось, а в глубине души вспыхнула опасная мысль: «А почему бы и нет?»

Эта мысль, словно предательский шёпот, разрослась в груди сладким ядом. Я почувствовала, как отравляющее тепло разливается по венам, как каждая клеточка моего тела откликается на этот соблазн. Захотелось расслабиться, позволить себе не бороться, не быть вечно настороже. Хотелось ощутить лёгкость власти, безжалостную уверенность, что всё и все — лишь пешки в моей игре. На короткий, пугающий миг эта мысль показалась до невозможности правильной, но…

Но в следующий момент я увидела лица в толпе. Потупленные глаза, пустые улыбки. И моё собственное отражение в полированном мраморе — чужое, холодное, безжалостное. Тиран. Диктатор. Психопат, мучающий людей ради того, чтобы потешить собственное безмерно раздутое эго. Я превратилась бы в того, кого всю жизнь презирала.

Я резко отдёрнула руку от камня, словно обожглась, и заставила себя отступить. Нет. Такая сила не освобождает — она заключает в золотую клетку, только с другой стороны решётки.

Вторая арка осталась позади, но внутри не было ощущения освобождения. Вместо облегчения внутри разливалась тревога, вязкая и липкая, как болотная жижа. Что, если я всё-таки сделала неправильный выбор? А главное — кто вообще сказал, что у меня есть право выбирать? Неужели эта игра — не более чем красивая иллюзия свободы в клетке, где за меня уже давно всё решили? И если это так, то какова же истинная цель этих испытаний? Я чувствовала себя марионеткой в руках неведомого кукловода, и от этого становилось невыносимо тяжело дышать.

Я застыла перед третьей аркой, чувствуя её ледяное дыхание, пропитанное пустотой. Всё моё существо протестовало — идти туда было против самой природы человека.

Но вдруг меня озарило. 

Выбор — это тоже иллюзия. Выбор между тюрьмой и другим видом тюрьмы. Свобода не в том, чтобы шагнуть в очередную дверь, где за мной уже решено, кем я стану. Настоящая свобода — в том, чтобы отказаться играть по их правилам вовсе.

Я медленно развернулась. Шагнула назад, прочь от всех трёх арок. Каждый мой шаг звучал как вызов в этой гулкой тишине.

— Я отказываюсь, — произнесла я твёрдо. — Ни одна из этих дорог не моя. И никто, кроме меня самой, не определит, кем я стану.

Воздух словно сжался. Тени зашевелились. Мне показалось, что даже сама платформа под ногами дрогнула, не в силах выдержать подобной дерзости.

И вдруг — тишина лопнула, как тонкое стекло. С высоких галерей донёсся чёткий, глубокий голос.

— Выбор сделан.

Я не знала, что меня ждёт. Но в этот момент я впервые за всю ночь почувствовала… что стою по-настоящему свободной.

Но стоило этой мысли коснуться разума, как пространство вокруг меня снова дрогнуло. И вдруг я поняла — я не одна в этом зале.

На противоположной стороне, в той же прозрачной дымке, медленно двигалась девушка. Такая же, как я — одетая в тонкое платье, с распущенными волосами и босыми ногами. Она испуганно озиралась, глаза метались по теням, дыхание её было резким и рваным.

На миг наши взгляды встретились. Её губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать… но тут девушка резко замерла. Глаза её наполнились первобытным ужасом.

— Нет… нет! — выдохнула она сдавленным голосом и, развернувшись, кинулась обратно в сторону, откуда пришла.

И в ту же секунду воздух прорезала стрела из мутной, густой тёмной энергии. Я даже не успела вскрикнуть — стрела пронзила её спину, и девушка, как тряпичная кукла, рухнула на каменные плиты. Свет в её глазах угас мгновенно.

Я стояла, не в силах двинуться. Холод прошёл по коже, как ледяной нож. Только сейчас я до конца осознала: цена каждого провала здесь — смерть.

И тогда меня накрыло. Внутри вспыхнула бессильная, яростная злость — та самая, от которой сжимает горло, а в груди разрастается огонь. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Я резко развернулась и уставилась прямо в темноту.

— Захватывающее зрелище, правда? Чужие страдания, м-м-м. Что может быть лучше? — мой голос сорвался, но в нём звучало презрение, не уступающее отчаянию. Губы исказила злая усмешка. — И что же тут у нас? Высокий уровень нарциссизма, компенсирующий внутреннюю пустоту. Адреналиновая зависимость от чужого страха и боли. Вы не способны чувствовать, вам нужно наблюдать за агонией, чтобы хоть как-то убедиться, что вы ещё живы. Но ведь правда в том, что вы мертвы уже давно, не так ли?

Я сделала шаг вперёд, отчётливо ощущая, что каждое слово разлетается эхом по залу.

— Вы не боги и не хищники. Вы — патологические манипуляторы, скрывающиеся за ритуалами и громкими титулами, чтобы оправдать собственную ничтожность. Вам нужна публика, жертвы, вы не можете существовать без этого спектакля. Потому что вне этих стен, без власти над чужим страданием, вы — ничто.

На этот раз тьма не просто дрогнула — я почувствовала, как воздух стал тяжелее, как где-то там, в вышине, кто-то буквально затаил дыхание.

Голос раздался негромко, почти с интересом, но в этой спокойной интонации ощущалась странная, цепкая сила:

— Любопытно… — пауза повисла в воздухе, как тонкая нить, натянутая до предела. — Говоришь то, о чем обычно не осмеливаются даже думать. Но скажи, как ты это узнала? Тебе ведь никто не говорил о тех, кто устроил эти игры… Или ты умеешь читать чужие мысли, маленькая ведьма?

В голосе не было привычной насмешки. В нём звучало искреннее любопытство. И вдруг я поняла — он не соответствует тому профилю, что я озвучила. Его это забавляет. Но больше — интригует. Я, возможно, озвучила вслух то, что сам он не раз думал о здешних «традициях» и тех, кто устраивает эти кровавые спектакли.

И что бы там ни пряталось в этой тьме, оно сейчас наблюдало за мной с куда большим интересом, чем до этого.

И вдруг — короткий, резкий голос, раздавшийся откуда-то сверху, но уже без той ленивой небрежности, что звучала раньше:

— Достаточно. Приведите её ко мне.

Мир, казалось, замер. И я поняла — рассвет ещё не наступил, но испытание закончилось. А вот настоящая игра… только начинается.

Меня разбудил голос — резкий, но без надрыва, отточенный до холодной власти:

— Вставай! Здесь не принято валяться.

Я открыла глаза. Женщина в алом стояла у изножья постели. Высокая, сухая, с туго стянутыми волосами и лицом, которое не знало улыбки.

— Ты новенькая, значит, думаешь, что на тебя смотрят. Никто не смотрит, пока ты не стала интересна. Одевайся.

Я резко села. Подушки смялись под спиной, грудь сдавило от злости — не на неё, а на сам факт: меня разбудили приказом, как вещь.

Ноги коснулись пола. Камень — ледяной, шершавый, словно специально, чтобы унизить. Тело дрожало, но я встала, удерживая спину прямой. Не для неё. Для себя.

На столе лежали два платья. Одно полупрозрачное из тонкого шелка, второе — старое, изношенное, из грубой ткани, все в заплатках.

Мне дали эту подсказку специально или нечаянно? Неясно, но теперь я точно знала, где нахожусь. На аукционе меня продали наложницей в гарем. И именно здесь я и оказалась.

В спину впился взгляд женщины. Оценивающий. Терпеливый. Властный.

Я подошла ближе, склонилась к платьям, рассматривая их пристальнее. Это игра. Это точно игра, а я уже начала разгадывать личность того, кто ее устроил.

Обернув руку грубой тканью, я схватила первое платье и бросила его в — вероятно — управляющую гарема.

Та инстинктивно отшатнулась, как будто платье полыхнуло пламенем. Её глаза на миг расширились — слишком быстро для притворства. Она знала. Знала, что на ткани действительно что-то было. Яд. Не просто раздражение кожи — нет. А тот, что убивает от прикосновения.

Этот страх, эта короткая, вырвавшаяся прежде воли реакция была для меня подтверждением. Я не ошиблась. Платье отравлено. И она была в курсе.

Против воли перед внутренним взором вспыхнул его образ — вырезанный из тьмы и силы. Я почувствовала, как дрожь пробежала по позвоночнику. Не от страха. От ярости. Этот яд мог убить. И если его подбросили сюда — значит, не без ведома того, кто держит меня на поводке. Или он сам дал команду.