Краем глаза я уловила движение слева. Не успела.

Острая боль вспыхнула в боку — не глубокая, но резкая, будто комар укусил в упор. Я дёрнулась, резко обернулась и перехватила запястье служанки. В её пальцах — тонкая игла, с потемневшим наконечником.

— Что ты задумала? — прошипела я, сжимая её руку.

Та молчала, прикусывая губу. В глазах плескался страх… и что-то ещё. Ненависть?

Я выбралась из воды, тело дрожало от холода и адреналина, но я заставила себя выпрямиться. У края купели, в зеркале, я впервые увидела себя. Лицо чужое… и в то же время странно знакомое.

Я разжала её руку. В голове пульсировало странное ощущение — как будто мир чуть качнулся, дно купели поплыло, а стены отодвинулись.

— Я должна была закончить то, что началось, — выдохнула она. — Ты… я думала, ты виновата, но это было ложью. Я должна была убить. Так велено. Чтобы не осталось никого, кто знает больше, чем следует. Чтобы они не услышал то, что ты помнишь. Или что можешь вспомнить. Ты должна была умереть, не дожив до завтрашнего утра…

— Кто отдал приказ? — Я уже знала ответ, но хотела услышать это вслух.

Она не ответила. Но взгляд её сказал всё.

Я отступила. Я только что избежала смерти — или нет? Что это была за игла? Что за яд?

И вдруг — вспышка. Комната допросов. Свет. Запах кофе. Мужчина. Ложь. Признание.

Я моргнула. Пальцы всё ещё дрожали. Сердце грохотало.

— Как тебя зовут? — спросила я ровно.

— Илина, госпожа, — дрогнувший голос.

— Помоги мне закончить омовение, Илина. Я, как видишь, ещё не умерла. А это уже кое-что, не так ли?

Нельзя показывать тревоги. Я должна владеть ситуацией, но мысли снова и снова возвращались к игле и вставали в горле острым комом. Я не знала, что за яд попал в мою кровь. Но кое-что я знала точно: это был не смертельный яд, а крюк. И кто-то уже тянул за верёвку.

Девушка осторожно приблизилась, снова заняв место за моей спиной. Но я чувствовала — её дыхание стало чаще, руки чуть дрожали. Она не понимала, почему я так спокойно разговариваю после того, что произошло. Видимо, ожидала совсем другой реакции… Но я не собиралась показывать слабости.

— Кто отдаёт тебе приказы, Илина? — произнесла я мягко, но взгляд не опускала. — Хотя, знаешь… Мне кажется, вопрос стоит задать иначе. — Я выдержала паузу, внимательно наблюдая, как напряглись её плечи. — Ради близких мы готовы на всё.

Мой голос стал тише, почти интимным, будто я разделяла её боль.

— Кого они у тебя забрали? Родителей? Детей? Брата… или сестру?

Плечи девушки вздрогнули. Я заметила, как её пальцы судорожно сжали ткань на коленях, а в дыхании появилась резкая неровность. Её губы дрогнули, и хотя она молчала, я уже знала — удар попал точно в цель.

Я позволила себе помолчать, оставляя её наедине с этим выбором, будто давая право не говорить — и именно этим провоцируя её на исповедь. Люди редко выдерживают тишину, когда в душе уже всё надломлено.

Наконец, сдавленный голос прорезал напряжённое пространство между нами:

— Брата… Младшего. Ему всего восемь… — Она прикусила губу, будто пожалела, что проговорилась. — Если я провалюсь… они… они заберут его. В Дома Безродных.

Я сделала вид, что не заметила, как её руки затряслись сильнее. Илина даже не подозревала, что говорила мне куда больше, чем думала. Собственная жизнь ее интересовала мало. Куда больше она боялась за брата, чем за себя.

— Ты ведь понимаешь, что после как ты выполнила бы этот приказ, последовал бы следующий? — медленно произнесла я, глядя прямо ей в глаза. — И откуда тебе знать, жив ли все еще твой брат? Ты цепляешься за их ложь, веришь, что тебя осталась хоть капля власти над собственной жизнью.

Я сделала паузу, позволяя этим словам осесть в её голове.

— Но вот вопрос, Илина: сколько ещё приказов ты готова выполнить, прежде чем они отнимут у тебя последнее? Или ты надеешься, что это никогда не случится?

Её плечи затряслись, в глазах заплясали слёзы. И я поняла — за этими хрупкими стенами скрывается больше боли, чем она может выдержать. И если я предложу ей выбор — возможно, именно это станет её спасением. А заодно и моим.

Я медленно протянула руку и коснулась её плеча — жест мягкий, чуждый этому месту.

— Илина, никто не должен жить в постоянном страхе. Твой брат… он ещё может быть спасён. Помоги мне, и я помогу тебе.

Она вскинула на меня глаза, полные слёз и неверия. Её губы задрожали, но я уже видела: в ней боролись сомнения и слабая, отчаянная надежда.

— Дай мне имена, — тихо попросила я. — И мы обе получим шанс выбраться отсюда живыми. Ты ради брата. Я — ради своей жизни.

Илина судорожно вдохнула, сделала шаг назад, но затем всё-таки прошептала:

— Я… попробую. Но если они узнают… — Она сжала кулаки. — Тогда меня уже ничто не спасёт.

Я кивнула. У меня появился первый настоящий союзник. Пусть и дрожащий от страха.

Илина молча помогла мне вернуться в купель и завершить омовение. Её движения стали чуть увереннее, будто сделанный выбор придавал ей хрупкую силу. Она тщательно вымыла мне волосы, расчесала распутавшиеся пряди, и я почувствовала почти забытое ощущение ухода и покоя. Как будто снова была человеком, а не товаром на весах чужих интриг.

Закончив, Илина подала мне одежду. Я одевалась молча, стараясь не задумываться о том, кому и зачем предстояло меня в таком виде увидеть. Золотистая ткань обтянула кожу мягко, почти неощутимо — слишком нежная для человека, привыкшего к грубой форме и джинсам. Это платье не защищало. Оно выставляло напоказ.

Подойдя к большому зеркалу, я впервые смогла рассмотреть себя по-настоящему. И от этого зрелища перехватило дыхание.

Женщина в отражении была поразительно красива. Высокие скулы, изящная линия подбородка, кожа — словно фарфор, светлая и безупречная. Глаза — большие, с яркими, почти светящимися радужками, в обрамлении длинных тёмных ресниц. Волосы — тяжелые, чёрные, как воронье крыло, свободно спадали на плечи, контрастируя с тонкой шеей и плавной линией ключиц.

Это лицо не нуждалось в украшениях. Оно само по себе было драгоценностью. Я не знала, чего больше во мне сейчас — чужого восхищения или собственного страха. Красота — тоже может быть оружием. Но и клеймом. Кем же я стала, если не могу отличить одно от другого?

Я коснулась рукой своей щеки, словно не веря, что это отражение — теперь моё. В это время Илина, стоявшая немного в стороне, не смогла скрыть своего изумления. В её взгляде смешались благоговейный трепет и искреннее удивление. Она смотрела на меня так, словно впервые осознала, кем я могла бы быть — и, возможно, кем в её глазах уже становилась.

— Вы… — голос её сорвался, и она поспешно опустила голову, прикусывая губу. — Простите, госпожа.

Но я видела достаточно, чтобы понять: даже она, воспитанная в покорности и страхе, отчего-то поменяла своё мнение обо мне.

— Раньше я была другой, не правда ли? — я позволила себе небольшую усмешку.

Илина медленно подняла взгляд, в её глазах светилась неподдельная растерянность.

— Когда вас привезли на склад аукциона… — тихо начала она, чуть сжав ладони. — Вы казались сломленной. Пустой. Как будто вас уже не существовало. Но сейчас… — Она замялась, будто сама не верила в то, что говорит. — Сейчас передо мной словно стоит совсем другой человек. Совсем иная.

Это признание позабавило меня куда больше, чем следовало. Я едва не рассмеялась вслух, но в этот момент раздался короткий, глухой удар по двери — быстрый и до болезненного знакомый. Словно чей-то кулак ударил по стене изнутри черепа.

Моя усмешка замерла. Сердце в груди ухнуло. Этим стуком здесь явно говорили лишь одно: время вышло.

Дверь отворилась так же стремительно, как и в первый раз. В проёме появился один из тех же немногословных стражников, что сопровождали меня сюда. Его лицо оставалось непроницаемым, глаза скользнули по комнате и задержались на мне.

— Пора, — коротко бросил он, не добавив ни слова больше.