Мне казалось, что пол под ногами становится тоньше. Как лёд над пропастью. Одного неверного слова — и провал.

Но я не выдала страха и снова слегка улыбнулась.

— Убийц двое. Мотив одной прост, второй — сложен.

Допросчик медленно выдохнул. Слишком медленно, как для человека, не испытывающего напряжения. Он отвёл взгляд — впервые.

— У тебя богатое воображение, — сказал он, но голос звучал глухо. Не так, как в начале. Он ждал, что я сломаюсь. А я выстраивала конструкцию, кирпич за кирпичом, и она стала слишком крепкой, чтобы игнорировать.

— Продолжай, — произнёс он после паузы. Но теперь в его голосе не было приказа. Только необходимость.

Я сглотнула.

Если они решат, что я перешла границу — то всё, что останется от меня, унесут молча и без следа. Но я уже перешла эту грань в тот момент, когда позволила себе думать вслух.

— Первая участница убийства — исполнитель. Она та, кто сделал всё грязное дело. Обычная пешка, не видящей всей картины. Она эмоциональна, ее было легко настроить против Алайи.

Я сделала паузу, глядя на допросчика, а потом снова перевела взгляд в зеркало.

— Вторая — кукловод. Умная. Влиятельная. Тщеславная. Ей было важно не просто устранить Алайю, а устранить её именно сейчас. Потому что Алайя знала что-то, или отказалась подчиниться, или стала больше не нужна. У нее есть власть влиять на наложниц. Только одна женщина подходит под этот профиль.

Я подошла к зеркалу почти вплотную.

— Не так ли, хозяин?

Я не знала, сколько времени прошло с последнего допроса. В гареме не было часов, и день с ночью путались в полумраке залов, но я снова шла по коридорам в сопровождении стражи.

Только коридоры сменились.

Теперь меня окружала такая изысканная роскошь, что воздух будто бы становился гуще и слаще. Мраморные балюстрады отливали прохладной белизной, позолоченный узор на потолке переливался, как рассыпанный мёд, а тончайшая лепнина на стенах напоминала кружево.

В коридоре стоял особый запах — смесь ладана, фимиама и увядших лепестков, в нём витала неторопливая власть, терпкая и тяжёлая, как старое вино. Сомнений не оставалось — меня вели в место, где живёт очень важная персона при дворе.

Например, хозяин.

Хозяин, который остался безликим наблюдателем моего допроса, и которому понравились мои выводы — именно поэтому сейчас я шла по мягкому ковру, а не болталась в петле.

Тихая и незаметная служанка прошмыгнула мимо меня и замерла у высокой белоснежной двери.

— Сюда, госпожа, — тихо вымолвила она, не поднимая головы.

Шедшие позади стражи вышли вперёд и распахнули передо мной створку, не делая ни шага внутрь.

— Госпожа, — с почтением кивнули они, когда я прошла мимо них в комнату.

Я должна была чувствовать триумф — ещё недавно меня бросили в темницу, а теперь мне кланяются. Но всё, что я ощущала, — это странное отстранение. Как будто всё происходящее касалось не меня. Как будто я смотрела на себя со стороны, на эту женщину с ошейником на шее, которая идёт среди золота и бархата в обносках, и которой вдруг стали говорить «госпожа».

В этой вежливости не было ни капли доверия. Только подчёркнутая осторожность. Как перед зверем, которого боятся разозлить, но ещё сильнее — выпустить из клетки.

Стража осталась у двери, а я сделала шаг внутрь — в гулкую тишину, пахнущую сандалом, тёплым вином и чем-то смолистым, терпким. Эти ароматы будто оживляли пространство, пробуждали холодную роскошь высоких сводов, тяжёлых изумрудных портьер и зеркала в золочёной раме, которое молча приняло моё отражение.

— Извольте искупаться, госпожа, — прошелестела служанка, возникшая рядом словно из тени.

Я не возражала. Пусть. Пускай будет всё, как им надо.

Меня раздели молча, быстро, почти машинально. Чужие пальцы скользили по коже, как по мрамору — холодному и мертвому. Вода в ванне была тёплая, обволакивающая. Я не сопротивлялась — тело подчинилось, голова оставалась пустой. Мысли бились где-то под кожей, но не всплывали.

Меня вымыли, вытерли, уложили, в кожу втерли ароматные масла — густо, щедро, как будто полировали драгоценность. Кожу, которая теперь принадлежала не мне. Волосы расчёсывали медленно, с усердием. Потом — лёгкая ткань, почти ничего не скрывающая. Полупрозрачная, соблазнительная, нарочито уязвимая.

И вот я осталась одна.

Только тогда вернулось дыхание. Рваное. Слишком частое. Пальцы дрожали, как после лихорадки. Мысли, наконец, прорвались — нестройно, ярко, как вспугнутые птицы. Меня затягивали в чужую игру — и я, чёрт побери, шла сама.

Я смеялась. Сначала тихо. Потом почти в голос. Потому что иначе — только кричать.

Я заглянула в зеркало, на своё отражение, и смех замер на губах.

Женщина на той стороне была пугающе красива. Гладкая кожа, полные губы, скулы, вырезанные напряжением. Чёрные волосы ниспадали, как тень. Она была великолепна и опасна. Такая, с которой нельзя играть — если хочешь выжить.

В золоте и прозрачной ткани я выглядела как наложница. Но ошейник оставался. Он был здесь, и он не позволял забыть, что я — вещь. Пока что.

Я провела по нему пальцами — медленно, почти лениво, и вздрогнула. Внизу живота разлилось странное тепло. Оно было не телесным, а глубже — как дрожь, рождающаяся не в теле, а в идее. Мысль о том, что где-то там хозяин наблюдает за своей «непокорной игрушкой», будоражила больше, чем мне хотелось бы признать.

Злила.

И несла в себе опасное предвкушение.

Я ненавидела это ощущение. И в то же время — почти искала его.

В тишине комнаты раздался глухой стук. Один раз. Второй. Дверь открылась.

— Время пришло, госпожа. Он ждёт.

Я встала медленно. Не хотела выдать покатившей по телу дрожи.

Мои босые ступни почти не издали звука, когда я вышла из комнаты, оставив за спиной терпкие запахи сандала и вина. Стража уже ждала. Ни одного взгляда в мою сторону, ни единого слова.

Я не знала, зачем он велел меня привезти. Наказание? Допрос? Или новая форма власти — та, в которой ты прикасаешься и уже не спрашиваешь?

Мы углублялись во дворец, и с каждым шагом роскошь становилась тише, изысканнее. Стены перестали блистать — стали бархатными, тёмными, приглушёнными. Вместо дневного света — мягкое пламя светильников, отражающееся в золоте и лакированном дереве. Здесь всё было обволакивающе интимным, как дыхание перед поцелуем.

Запахи тоже менялись: смолистые пряности, кожа, благовония, что тлели где-то невидимо. Пространство становилось живым — будто сам дворец, и особенно эта его часть, готовился к чему-то.

Наконец, мы остановились у высокой двери из тёмного дерева. Один из стражников постучал коротко, другой распахнул створку, отступая в сторону.

Сначала мне показалось, что он не здесь.

Комната была пуста. Просторная, но не вычурная — с пологами на стенах, тяжелыми портьерами, мягким ковром, камином, в котором тлели угли. Воздух был тёплый и сухой, пах чуть терпко — вином, корицей и чем-то, что невозможно было назвать, но можно было почувствовать кожей.

Я сделала несколько шагов внутрь, напряжение внутри сжалось в комок. Стража не вошла. Дверь за моей спиной захлопнулась мягко, без щелчка.

И только тогда я заметила его силуэт — у окна, в тени портьеры.

Не трон, не ложа, не ритуал — просто мужчина, один, в полутени. Высокий, с широкими плечами и волосами цвета тёмного золота, собранными на затылке. Он не обернулся сразу.

Он молчал. Я — тоже.

Мы будто играли в игру, испытывая терпение друг друга. Он заговорил первым. Его голос был низким и обволакивающим, как дым.

— Подойди ближе.

Я сделала шаг. Один. Другой. Каждый шаг — как удар сердца.

Он повернулся.

И мир накренился — не от его красоты, хотя она была в нём, резкая, безжалостная, как у хищника. А от силы. От безмолвной, уверенной власти, струившейся с каждого его движения, с той лёгкости, с которой он позволял себе смотреть прямо в глаза, как будто я уже принадлежала ему.