Ошейник.

А я уже и забыла про него. Но он был на месте. Он напоминал, чьей я теперь являюсь собственностью.

Я выпрямилась чуть жёстче, чем нужно. И в глубине груди вспыхнула сухая ярость. Не паника — ярость. Она тлела, медленно, осторожно. Как огонь, который знает, когда пришло его время.

И с этим ощущением вернулась и его тень.

Он. Тот, чьё лицо я видела лишь смутно, но чувствовала всем телом. Тот, кто держал меня в темноте, провёл через испытание и сбросил вниз, чтобы смотреть, как я всплыву или утону. Хищник в человеческом облике. Мой хозяин.

Сейчас он был далеко. Но ошейник напоминал: я в его власти. Он мог забыть обо мне, а я на это не имела права. Я ненавидела эти оковы. И всё же пальцы сами нашли металл — как будто сейчас именно он делал меня той, кем я являлась.

Где-то в глубине галереи щёлкнула тяжёлая дверь. Шаги. Мужские. Я подалась чуть вперёд, задержала дыхание.

— Я сейчас, — бросила я Даре и, не оборачиваясь, пошла по коридору, стараясь не шуметь.

Она не остановила меня. Только шагнула следом, почти бесшумно.

Мы свернули за колонну и подошли ближе к затянутой драпировкой нише. За ней — едва различимые голоса:

— …её не будут держать там долго. Она уже вызывала интерес. Нам нужно действовать прежде, чем ее заберут.

— А если она проболтается?

В ответ — смешок.

— У нее есть причина держать язык за зубами. А если она про это забыла, мы ей напомним.

Холод пошёл по спине, как от льда под одеждой. Они не называли имени — но я знала, речь обо мне, или скорее — о настоящей владелице тела, которое я теперь занимала.

Не просто ощущение.

Они боятся, что я открою рот. Значит, прежняя владелица тела что-то знала. Конечно, знала. Ее ведь судили за убийство. Но как они заставили ее плясать под их дудку? Шантаж? Угроза близким? А теперь, когда внутри — я…

Меня острожно дернули за край платья, и это вырвало меня из размышлений. Дара тянула меня назад.

— Нас выпорют, если увидят, что мы не работаем, — испуганно прошептала она.

Но чего она боялась? Управляющей ли?

Мысли проносились внутри быстро, как вспышки молнии. Я шла за Дарой, а внутри всё сжимается в тугой комок. Мне передали тело, но с ним — и долги. Невидимая нить между нами натянулась до предела. И если я не узнаю, кто их требует, — заплатить придётся жизнью.

Мы вернулись к тряпкам, ведрам и грязным мозаикам. Но теперь я постоянно чувствовала взгляд Дары.

Итак…

Я выжала грязную тряпку.

Есть я — девушка, которая должна была сделать грязную работу за кого-то. Есть кукловод, что держится за веревочки, но держится в тени. Он же прислал ко мне убийцу в здание аукциона?

Возможно.

И есть хозяин — тот, в чьем гареме я нахожусь, и тот, кто видит во мне свою игрушку, которую так и хочется сломать.

Если меня используют, я стану ядом в их руке

И вдруг послышался истошный женский крик. Я резко обернулась. Дара уже стояла, глаза расширены, лицо — белее мела.

— Это она, — прошептала она почти с ужасом.

Крик повторился. Глухой, пронзительный. За ним — суета. Гул голосов. 

Что-то случилось.

Я медленно выпрямилась. Внутри всё уже собралось в пружину. Паника была для других. Мне — нужен был порядок. И улики.

Мы шли быстро, почти бегом. Точнее, я шла — целеустремлённо, не оглядываясь, а Дара то и дело настигала меня сзади и сбивчиво шептала: «Не твоё дело», «Лучше вернись», «Это может быть опасно». Но с каждой фразой я ускорялась.

Мне нужна была каждая мелочь. Каждая незначительная крошка помогала осколкам стать единой картиной.

Вскоре мы уже двигались с толпой встревоженных и напуганных наложниц, евнухов и служанок.

Первое, что я уловила — запах крови. Железо, в перемешку с ладаном. Неестественный, липкий коктейль. Люди уже набились в проходе, мешая, разглядеть произошедшее.

— Это правда она? — разносился шепот. — Я же говорила, нельзя доверять…

— Разойдитесь! — скомандовала я.

Многие затравленно переглянулись, но испуганная толпа начала медленно расступаться. Я ощущала, как воздух сгущается, как в груди нарастает глухое напряжение — ещё не страх, но уже не просто беспокойство.

Сначала я увидела пролитый настой на полу — темное пятно, расплывшееся по ковру. Потом — раздавленную чашку, отброшенную в сторону. Дальше — тонкая белая ступня, торчащая из-за края колонны. Только потом — шёлковая ткань, пропитанная алым.

Тело ещё скрывалось от прямого взгляда, но всё в пространстве подсказывало: оно здесь. Я слышала, как кто-то сдержанно задыхался позади, как дышала рядом Дара — коротко, тревожно. Каждый шаг вперёд — словно погружение в леденящую воду.

Я шагнула в нишу, и тогда увидела ее. Хрупкая девушка, словно из фарфора, лежала на полу в луже крови. В ее распахнутых и застывших глазах был ужас.

Клянусь, на полсекунды мне стало по-настоящему страшно, но я опустилась на корточки и привычно отбросила эмоции в сторону, начиная собирать детали.

Следы на шее — глубокие, как от грубого захвата. Но кровь у сердца уже почти застыла. Значит, удар был первым. Это странно. Удар в сердце — быстрый, смертельный. Зачем душить?

Удушение — про контроль. Нападавшему было важно наблюдать, как жизнь покидает тело. Я подалась вперед, разглядывая рану. Чтобы убедиться, мне нужно было осмотреть тело, но я была почти уверена — удар клинком был для того, чтобы помучить, а не убить жертву.

Я поднялась и повернулась к Даре. Та смотрела на меня, будто борясь сама с собой. В её взгляде был страх, но не за себя — она будто чувствовала, что это убийство было лишь началом.

Я привыкла к таким делам. Но теперь я была в самом эпицентре. И если ошибусь — следующей могу стать я.

— Это Алайа? — уточнила я.

Дара коротко кивнула, пожимая от напряжения губы.

— Все прочь! Чего столпились?! Заняться нечем?! Вон, кому сказала! — загремел голос управляющей.

Толпа дрогнула и начала рассыпаться, боясь попасть под раздачу. Одна из девушек сжала пальцы до белых костяшек, но не плакала. Другая опустила взгляд, стоило мне взглянуть на неё. Они боялись. Но кто-то — боялся больше других.

Дара шагнула ближе, встала почти вплотную ко мне, будто хотела заслонить, удержать, спрятать от чужих глаз.

— Пожалуйста, молчи, — прошептала она быстро. — Ты не понимаешь, во что можешь влезть. Здесь всё гораздо опаснее, чем кажется.

Я не ответила. Потому что понимала. И потому что уже было поздно разворачиваться.

Шорох ткани и отрывистые шаги прервали напряжённую тишину — в нишу ворвалась управляющая. В каждом ее движении кипела агрессия, как у человека, привыкший наводить порядок криком, а не разумом. Лицо вытянутое, глаза бегают, дыхание сбито. Но в этой демонстративной резкости было что-то лишнее. Паника? Или страх, что её власть дала трещину?

Но управляющая явилась не одна, по пятам за ней шла моя златоволосая подруга. И она привлекла все мое внимание.

В отличие от остальных она ни разу не посмотрела на тело. Ни мельком, ни скользящим взглядом — будто его просто не существовало. Это было не пренебрежение, а контроль. Жесткий, выверенный, как будто она заранее знала, что увидит, и не хотела дать себе шанса дрогнуть. Но я уловила ещё одну деталь — в её взгляде не было ни страха, ни ужаса, ни даже отвращения. Только отстранённая холодная заинтересованность. Это чувство промелькнуло мимолётно, прежде чем она приклеила на лицо маску вежливой отрешённости.

— Это ты! — неожиданно сорвалась управляющая, оборачиваясь к Даре. — Ты всегда завидовала Алайе! Все это видели! Ты не могла вынести, что Император мог выбрать её, а не тебя!

Дара побледнела, но её голос оставался ровным:

— Я всего лишь наложница, которую понизили до служанки.

Управляющая не унималась. В её голосе было всё меньше гнева и всё больше истерики:

— Ты была рядом с ней в тот вечер! Ты знаешь, что произошло! Я видела, как ты следила за ней, я… я знала, что ты не простишь ей её успеха!