И я не отстранилась. Этого было достаточно. Он уже сдерживался больше, чем был способен.

Его губы коснулись моих, всё сорвалось с цепи. Он был беспощаден в своей жажде — как человек, который почти потерял, и теперь уже не позволит себе удержаться. Это был поцелуй двух людей, доведённых до края. Живых. Целых. Горящих.

Весь мир сузился до мягкой тяжести дыхания, до горячих прикосновений, до трепета кожи под пальцами. Время перестало существовать, растянувшись в бесконечность, наполненную только нами.

Когда его пальцы коснулись моей кожи, я задохнулась. Это было прикосновение, полное неизбежности, нежности и неукротимого желания. Мне не нужно было говорить «да» — я уже сказала это всем своим существом, когда не отстранилась. Когда осталась. Когда решила довериться ему целиком.

Я ощущала его страх — не прежний, сдержанный, а тот, что прорывается сквозь кожу. Он прижимал меня так, словно боялся, что я исчезну. Его пальцы тонули в моих волосах, в движениях не было контроля — только потребность.

Наши тела переплетались, словно не могли насытиться друг другом, и с каждым новым движением я тонула в нём всё глубже. Это было не просто близостью. Это было обещанием. Это было признанием, что отныне и навсегда мы принадлежим друг другу, полностью и без остатка. Я отдавалась ему, но что-то глубоко внутри шептало: слишком яркий свет всегда отбрасывает самую длинную тень.

Его не было. Это было первое, что я поняла, когда открыла глаза.

Я лежала посреди своей огромной двуспальной кровати, чистая, одетая в ночную рубашку, хотя я даже не помнила, как мы вчера вышли из подвала. Зато то что было до — прекрасно.

И оттого мне ещё непонятнее, почему всё вокруг выглядит так, будто Император пытается стереть даже тень того, что было между нами. Будто ночь, в которой он раскрылся, должна исчезнуть — как ошибка, которую нельзя позволить себе повторить?

Дверь скрипнула, и я резко обернулась. В груди что-то болезненно дернулось — нелепая, отчаянная надежда взлетела прежде, чем я успела её задушить. Он пришел?

Нет.

В комнату стайкой вошли безмолвные отрешенные горничные, словно теневые фигуры из мира, где я больше ничего не понимала.

— Госпожа, изволите подняться? — привычно прошелестела одна из них, опуская глаза.

Я сжала пальцами одеяло, вцепилась в него, как будто оно могло удержать меня от провала внутрь собственного отчаяния. Слова вырвались прежде, чем я смогла их остановить:

— Где Император?

Мгновенное, почти испуганное молчание. Горничные переглянулись, будто я задала вопрос, который не следовало произносить вслух. И всё же та, что говорила первой, вновь подала голос:

— Его Величество в приёмном зале, выслушивает прошения лордов, госпожа.

Она сделала книксен и тут же отвела взгляд в пол, будто присутствие Императора стало запретной темой. Будто он был теперь где-то далеко — не только телом, но и всем остальным.

Я почувствовала, как под кожей поднимается волна тревоги — бесформенная, липкая, словно предупреждение — что-то было не так. Но я вздохнула глубже, прижала ладони к коленям и заставила вести себя спокойно. Ни один мускул на лице не дрогнул. Я научилась скрывать страх — даже от самой себя.

Горничные исполнили все необходимые процедуры и облачили меня в тонкие полупрозрачные ткани, которые говорили о том, что сегодня мне придется сидеть в комнате — целый день или по крайней мере, пока меня не позовут.

— Вы как всегда прекрасны, госпожа, — проговорила горничная, завершая мою прическу.

Я сидела перед зеркалом, глядя в отражение — в идеально уложенные волосы, безупречный овал лица, мягкую линию пухлых расслабленных губ, кожу ни выдавшую ни одну морщинку беспокойства, а внутри всё переворачивалось.

проГорничные тихо вышли, а я осталась сидеть, нервно комкая в ладонях ткань полупрозрачных шальвар.

«Нужно просто подождать. Мне не приснилось то, что было между нами. Он сам придёт», — сказала я себе, стараясь придать мыслям твёрдость.

Это было разумно. Это было правильно.

В борьбе с собой прошло пару часов. Я вызвала горничных и просила передать императору, что я хочу с ним поговорить — и снова странная реакция — молчание, переглядки.

— Конечно, госпожа.

Но никто не пришел ко мне до самого обеда. И снова горничные, ароматный запах еды, от которой в любой другой момент у меня потекли бы слюнки, но теперь я смотрела на изысканные блюда и видела в них насмешку.

— Вы передали мою просьбу Его Величеству? — мой голос звучал на удивление отстраненно.

— Его Величество уехали, — оповестила меня все та же одна единственная говорящая горничная.

Ложь. Я знала, что это ложь, чувствовала всем телом.

«Он играет, испытывает меня. Нужно быть сильнее, нужно подготовиться к следующему раунду. Нужно набраться терпения», — продолжала я повторять себе, но уже через несколько минут я поняла — я не выдержу.

Я дошла до двери и резко толкнула её. Как будто от самого звука распахнувшихся створок зависело, вернётся ли ко мне моё равновесие.

На пороге стоял стражник. Он вытянулся по стойке смирно, но не сдвинулся с места.

— Прошу прощения, госпожа, — проговорил он. — Его Величество велел вам не покидать покоев. К тому же… — он слегка замялся, скользнув взглядом по моему наряду и тут же отвел глаза, — вы одеты неподобающим образом для выхода.

Я вскинула подбородок. Внутри вспыхнуло пламя — горячее, опасное, как вызов.

— Попробуй меня остановить, — произнесла я холодно. — Тронь меня только пальцем — и узнаешь, какая кара тебя настигнет.

Он побледнел, но не отступил. Лишь отвёл взгляд и медленно опустил руку к поясу, где висел клинок — не угрожающе, скорее по привычке. Я сделала шаг вперёд. Он не шелохнулся. Лишь дыхание стало чаще. Он боялся — и правильно делал.

— Я всего лишь исполняю приказ, госпожа, — сказал он негромко, почти с мольбой. — Мне не велено применять силу. Но и пропустить я вас не могу.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Несколько долгих секунд. Затем развернулась и вернулась в комнату, чувствуя, как внутри бурлит гнев — на него, на Императора, на саму себя.

Если он думал, что сможет держать меня в золотой клетке — он плохо меня знал.

Я подошла к окну и приоткрыла ставни, впуская в комнату резкий вечерний свет. Мне нужно было продышаться. Нужно было думать. С силой сдерживая желание разнести всё в этой безупречно обставленной тюрьме, я обернулась к зеркалу.

Если я не могу выйти через дверь — я выйду иначе.

Внизу, в саду был служебный проход. Он тянулась вдоль южной стены, и при определённой ловкости по ней вполне можно было пройти. Особенно если никто не ожидает, что ты решишь воспользоваться маршрутом для прислуги.

Я хотела накинуть что-то на плечи, но с комнате не было ничего кроме штор и покрывал, горничные всегда приносили одежду с собой. Забросив эту идею, я вышла через узкий боковой проход, скрытый за панелью. Если Император думал, что его запрет удержит меня — он всё ещё не подозревал, на что я способна.

Служебный ход вывел меня к боковому спуску, ведущему во внутренний дворик. Я затаилась в тени, выжидая, пока пройдёт пара слуг. Затем быстро перебежала к арке и проскользнула внутрь.

Никто не остановил меня. И в этом — было самое тревожное.

Я знала, куда иду. Не спрашивая себя, зачем.

Если он не желает говорить — я заставлю его смотреть в глаза. Даже если придётся напомнить, кто я такая.

Я свернула в сторону западной галереи, где располагались его личные покои и кабинет для аудиенций. Дальше шёл коридор, ведущий к малому залу, куда редко ступала нога кого-то, кроме приближённых. Именно туда я направилась — туда, где он мог быть один, вне взглядов и церемоний.

Шаги мои были беззвучны, сердце билось всё громче. С каждым шагом внутри росло ощущение, что приближается не разговор, а развязка.

И пусть он отвернётся. Пусть скажет, что всё было ошибкой.