Рэлиан.

Она стояла в центре круга, охваченная ритуальными линиями, и свет магии ложился на её лицо, делая его отрешённым. Её взгляд был пуст, устремлён внутрь себя или в самую глубину чар. Ни страха, ни надежды — лишь холодное безразличие, словно всё человеческое вытеснила чужая сила.

Это зрелище окончательно снесло остатки контроля. Внутри Домициана разорвалась ярость, переплетённая с ужасом. Его дыхание стало рваным, тело обожгло изнутри, и пламя вырвалось наружу.

Маги, стоявшие рядом, инстинктивно отшатнулись.

Силуэт Домициана вытянулся, преобразился, за спиной распахнулись огненные крылья — и над руинами вознёсся Феникс, чьё пламя озарило тьму и ритуальные линии, словно сам свет вознамерился разрушить ночное колдовство.

Феникс рухнул вниз, когти и клюв из пламени рассекли круг ритуала. Защитные линии треснули, загудели и погасли одна за другой. В центре круга стоял Аврелион — его фигура окутана вихрем сил, лицо искажено напряжением. Он даже не поднял взгляда, слишком поглощённый заклятием, но именно это дало Домициану преимущество. Огненный вихрь сорвался с крыльев Феникса и обрушился на мага. Каменные плиты плавились, воздух дрожал от жара, и впервые за всё время ритуал дрогнул под натиском чужой воли.

Аврелион вздрогнул, его губы дёрнулись, слова заклятия сбились на миг. Он поднял голову, и в мутном свете ритуала сверкнули глаза — яростные, исступлённые. Лицо его исказилось, но не страхом — бешеным упрямством, желанием довести начатое любой ценой. Он пытался удержать линии, тянул силу из земли и воздуха, но каждое новое движение Домициана с треском разрывало его защиту.

Ритуальный круг вновь засиял, сопротивляясь, и маг закричал, вдавливая в него остатки своей силы. Но пламя Феникса сомкнулось вокруг него, и на его одеждах вспыхнули первые языки огня. Сила Домициана прожгала его защиту, и кожа мага начала полыхать, словно его плоть облили горючим.

Аврелион взревел, но, изломавшись в агонии, успел вырвать из круга сгусток магии и швырнуть его в сторону Рэлиан. Линии заклятия взвились огненными сполохами, направляясь к ней.

Нет. Домициан не мог этого допустить.

Феникс рванулся вперёд. Огненные крылья сомкнулись, заслоняя её от удара. Сгусток силы врезался в пламя и разорвался оглушительным грохотом, озарив всё пространство белым светом. Домициан почувствовал, как удар пронзает его огненную оболочку, жжёт плоть, но не отступил ни на шаг, лишь бы магия не коснулась её.

Но… было уже поздно. Аврелиона всё же добился своего. Линии, охватывавшие зал, взвились, обрушиваясь на Рэлиан, и даже заслон Феникса не мог полностью остановить их.

Она пошатнулась, и её глаза, в которых не было ни страха, ни надежды, на миг дрогнули. Домициан рванулся к ней, крылья Феникса вспыхнули ещё ярче, разметая остатки чар, и увидел, как её пальцы бессильно скользнули по воздуху, не найдя опоры.

Он не успел.

На долю мига Домициан замер, не веря своим глазам.

Он. Не успел.

Нечеловеческий крик прорезал гул ритуала — крик, в котором смешались ярость, отчаяние и невозможность принять происходящее.

Пламя Феникса вырвалось наружу неудержимым взрывом. Башня дрогнула, стены треснули и начали осыпаться, своды рушились под напором огня.

Всё вокруг полыхало, превращаясь в пепел, пока фигура Императора, охваченная огнём, разносила в клочья остатки ритуала и сам замок. Лишь когда огонь иссяк, Домициан, пошатываясь и тяжело дыша, шагнул вперёд сквозь дым и пепел. Его крылья мерцали, угасая, и каждое движение отдавалось болью. Но он шёл только к ней, к одинокой фигуре на каменных плитах, где лежала Рэлиан без сознания. Он опустился рядом, руки тряслись, когда он коснулся её лица, проверяя дыхание. Пепел оседал на её волосы, и казалось, будто весь мир вокруг обрушился, оставив лишь эту крошечную точку — её хрупкое тело.

Внутри Домициана всё дрожало. Грудь сжимала такая тяжесть, что каждый вдох был мукой. Взгляд скользил по её бледному лицу, по чуть приоткрытым губам, и каждая черта вонзалась в сердце, как нож. Он боялся моргнуть — вдруг в следующий миг её дыхания уже не будет.

Он должен был быть зол — за то, что она нарушила его приказ, подвергла свою жизнь опасности, пошла против его воли. Но всё, на что Домициан оказался способен, — прижать её к груди и шёпотом, срывающимся голосом, умолять остаться. И он сам не понимал, как эти слова молитвы слетали с его губ — Император, привыкший повелевать, теперь лишь просил, будто вся его власть и сила ничего не значили без её дыхания.

Громовые удары в гонг прокатывались по улице, трубы трубили победный марш, над толпой взмывали крики и рукоплескания. По обе стороны дороги выстроились триумфальные колонны, развевались флаги, а девушки бросали под копыта коням охапки алых и белых лепестков, что взлетали облаками. В воздухе смешивались запахи цветов, раскалённого железа и конского пота.

Люди вокруг смеялись, кричали, тянули руки, глаза сияли восторгом. Я тоже поддалась этому порыву и выкрикнула изо всех сил: «Слава Императору! Слава Империи! Слава победителям!». Сердце билось часто и радостно, пока всё вдруг не переменилось.

В толпе позади началось странное движение: тучная женщина яростно пыталась пробиться вперёд, сметая всех на пути.

— Там мой муж! — кричала она. — Расступитесь! Там мой муж!

Люди расступались неохотно, недовольно бурчали, и одна из женщин так ожесточённо принялась толкаться, что сцепилась с другой. В вихре ругани и локтей они вытолкнули меня прямо на дорогу. Я успела поднять взгляд и увидеть, как лошадь несётся на меня: копыта грохотали, пыль клубилась, в глаза брызнули капли пены. Ужас полоснул так остро, что сердце ухнуло вниз; из горла сорвался слабый вскрик, и я, парализованная, зажмурилась, не в силах ни шагнуть, ни вдохнуть.

И тогда — рука. Сильная, уверенная, будто сама судьба ухватила меня за плечо и вырвала из пасти смерти. Мир качнулся, и вдруг я оказалась прижата к груди мужчины, сидевшего в седле.

Солнце сияло на его доспехах, венчая золотом победителя. Знамёна полощутся на ветру, толпа ревёт от восторга, а он — выше всех, прекрасный и страшный, как небожитель.

Это был сам Император — и в тот миг меня захлестнуло всё сразу: благоговейное изумление, восторг и трепетный страх. Мне, простой девушке из толпы, не суждено было даже мечтать о его взгляде — а я уже лежала в его объятиях, спасённая в ту секунду, когда смерть мчалась прямо на меня.

Я задохнулась от нахлынувших чувств и могла только испуганно смотреть на него, околдованная его запахом — грозовой свежестью, обожжённой амброй и едва уловимым привкусом горячего металла. Толпа вокруг взорвалась восторгом ещё громче, кто-то упал на колени, другие тянули руки к нему, словно к самому божеству, и я понимала: свидетелями этого чуда стали все.

Император склонил голову, его глаза на миг задержались на моём лице, и уголок губ дрогнул, словно он сам удивился тому, что вырвал меня из-под копыт. Но в следующую секунду его взгляд вновь стал холодным и недосягаемым. Его рука сжала меня крепче, чем требовалось, но в этом движении была только мощь, проявившаяся помимо воли. Спустя миг он передал меня офицеру, оказавшемуся рядом, и я ощутила резкую пустоту, словно меня лишили воздуха.

За последние минуты я уже дважды оказалась в объятьях мужчины, но те — первые — я не забуду никогда. В этом я не сомневалась.

Сознание возвращалось урывками. Сначала пришёл звук: негромкое шуршание, будто ткань скользит о ткань, сиплый смешок, звон упавшей ложки. Потом запахи — сухие травы, которыми пропитан воздух, и ещё что‑то кислое, тревожное. Я не открывала глаз, не спешила, чувствовала, что лучше слушать, чем обнаружить своё присутствие.

— Она всё ещё дышит, — прошептала незнакомая женщина, тревожно и торопливо.

— Дышит… а толку? — откликнулась вторая с хриплой насмешкой. — Целый сезон лежит, как кукла. Я-то думала, к осени уж похоронят.