— Неизвестность пугает только тех, кто привык жить в иллюзии контроля, — сказала я тихо, но твёрдо. — А смерть… что ж, её боятся лишь те, кто никогда по-настоящему не жил.

Он усмехнулся. И впервые позволил мне увидеть это. Капюшон чуть сдвинулся, и в полумраке проступили резкие, безупречно выточенные черты. На губах играла лёгкая, едва заметная ухмылка, в которой смешались хищная насмешка и настоящее любопытство. Глаза оставались скрыты тенью, но я чувствовала их взгляд кожей — изучающий, проникающий слишком глубоко, словно он пытался заглянуть за все слои моей обороны.

И в этот момент я поняла: игра ещё далека от завершения. Он не собирался отпускать меня с чувством победы — нет, он хотел оставить последнее слово за собой.

Он медленно обошёл меня снова, заставляя чувствовать себя мишенью в центре мрачного ритуала. Я сжала пальцы в кулаки, не позволяя себе отвести взгляд или сделать хоть шаг назад.

— Ты слишком хорошо держишься для того, кто не знает, куда его бросят завтра, — сказал он наконец. Его голос стал мягче, но в этом мягком бархате чувствовались стальные нити. — Любопытно, сколько ещё ты продержишься, прежде чем начнёшь торговаться за жалкие крупицы безопасности.

Я сдержала порыв усмехнуться. Это была та же старая игра. Он испытывал мои границы, дожидаясь, когда я сделаю первый неверный шаг. Когда сама подойду и попрошу о снисхождении.

— Думаете, мне стоит начать прямо сейчас?

Он стоял за моей спиной. Затылком я чувствовала его обжигающее дыхание. Спину покалывало.

Я развернулась и прямо встретила его взгляд.

— Преклонить колени? Умолять о щедрости? Или всё же подождать, пока вы определитесь, кем меня собираетесь сделать — шлюхой, игрушкой или… союзником?

На этот раз он замер. Его молчание гудело сильнее любого выкрика. В этом молчании не было привычного превосходства. Лишь дыхание, на миг сбившееся, как если бы он… удивился. И я вдруг поняла: он и сам не знал, зачем купил меня, и этими проверками пытался решить, что ему со мной делать.

Он подцепил мой подбородок пальцами. Почти нежно. Но я знала — стоило мне дёрнуться, и его пальцы сомкнутся на горле. И я осталась неподвижной, заставляя себя заглянуть ему в лицо. И хотя капюшон почти слетел с его головы, я не могла увидеть его облик целиком.

— Знаешь, что интересно в таких, как ты? — его голос снова звучал мягко. — Вас всегда можно сломать. Вопрос лишь во времени и способе.

Его дыхание обожгло кожу у самого уха.

— Подумай хорошенько, что тебе дороже: гордость… или возможность дожить до завтрашнего утра?

Он развернулся и растворился в тенях, оставив после себя лишь пряный аромат грозы и обожжённой амбры.

А я осталась стоять посреди зала, чувствуя, как холод пробирает до костей. И только одна мысль не давала опустить голову: я ещё не проиграла. И эта партия ещё далека от финала. Он только начал расставлять фигуры. И, может, думает, что я — одна из них. 

Но, возможно, он просто не заметил: я уже сделала первый ход.

Меня проводили обратно в покои без лишних слов. Коридоры, по которым вели прежде с такой важностью, теперь казались длиннее, стены — выше, а воздух — тяжелее. Шаги стражников глухо отдавались в камне, как отголоски приговора, который мне ещё только предстояло услышать.

Я не помнила, как оказалась в комнате. Только осознала это, когда за спиной уже захлопнулась дверь, оставив меня наедине с гулкой тишиной.

Ноги подкашивались, руки дрожали от переохлаждения и напряжения. Я медленно опустилась на край узкой кровати, ощущая, как усталость давит на плечи, словно меня сковали незримые цепи.

«До рассвета», — эхом раздался в голове его голос.

До рассвета решится, кто я в этом мире — вещь, игрушка… или нечто большее. Если доживу.

Тишина казалась оглушительной. Я пыталась разложить всё по полочкам, найти логику в его поступках, но не могла понять главного — зачем я ему? Ради чего стоило тратить такую сумму, если он сам не знает, кем меня сделать?

И всё же, несмотря на усталость, разум не отпускал мысль: что-то в его словах было не случайно. В этих угрозах, в странной тяге растянуть игру. Он изучал меня. Тщательно, холодно и методично.

В дверь тихо постучали. На этот раз — не властный стук, а осторожный, едва слышный.

— Входите, — голос мой прозвучал глухо, без прежней уверенности.

В комнату скользнула Илина. В руках — поднос с едой и кувшин с тёплой водой. Она робко подошла ближе, не глядя мне в глаза, будто боялась увидеть на моём лице то, что самой себе признавать страшно.

— Я принесла вам поесть… и умыться, госпожа, — прошептала она.

Госпожа. Это слово звучало теперь почти как насмешка.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Вместо этого кивнула и жестом указала ей присесть.

— Скажи мне, Илина, — начала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как на допросах в прежней жизни, — что здесь означает «испытание до рассвета»?

Девушка вздрогнула и крепче сжала подол юбки. Несколько мгновений она молчала, а затем, словно что-то внутри неё сломалось, всё же прошептала:

— Это… это старая традиция. Та, кто доживает до утра и не сходит с ума от страха — получает шанс остаться человеком. Остальные… — Илина осеклась и опустила глаза. — Остальные ломаются. И их судьба решается без них.

— Ломаются? — переспросила я холодно.

Она судорожно кивнула.

— Когда разум сдаётся первым, тело следует за ним, — пробормотала она. — И тогда уже неважно, где ты очнёшься утром — в борделе или на бойне.

Мурашки побежали по спине. Мне вдруг показалось, что воздух в комнате стал гуще, а сама ночь — длиннее, чем должна быть. Я посмотрела на окно, в котором чернела беззвёздная тьма.

До рассвета ещё слишком далеко.

Я встала и медленно прошлась по комнате, пытаясь вернуть ясность мысли. Холодный каменный пол под босыми ступнями будто намеренно подталкивал к отчаянию, но я упрямо боролась с нарастающей тревогой.

— Что бывает с теми, кто выдерживает? — тихо спросила я, не оборачиваясь к Илине.

— Их судьба… меняется, — голос девушки дрогнул. — Как неизвестно. Я слышала… — она запнулась, и я обернулась, уловив ту самую заминку. — Иногда их забирают в самые высокие дворцы. Но… — Илина понизила голос, — для этого нужно не просто выжить. Нужно остаться собой. Не сойти с ума от страха, как бы тебя ни пытались сломать.

Я остановилась у зеркала и посмотрела на своё отражение. Та же женщина, что час назад стояла перед этим лицом, уже не казалась мне такой же. В её глазах жила усталость, но и что-то новое — холодная решимость.

«Ты не дрогнешь, — тихо сказала я своему отражению. — Не здесь. Не этой ночью.»

За стенами послышался глухой скрежет. Будто кто-то скользнул вдоль двери, затаив дыхание. Я мгновенно напряглась. Прислушалась. Но всё снова затихло.

До рассвета оставалась вечность. И я должна была пережить каждую её минуту.

Шаги. Едва уловимые, но слишком отчётливые в тишине. Я повернула голову к двери, затаив дыхание. Тени под порогом зашевелились.

Илина вжалась в стену, глаза её распахнулись от ужаса.

— Это они… — прошептала она одними губами. — Проводники ночи…

Дверь не открылась. Зато в замочной скважине раздался негромкий щелчок, будто пробовали, заперта ли она. Затем — новый звук, как будто когти царапнули по дереву.

Я медленно подошла ближе, наклонилась, пытаясь уловить хоть что-то. За дверью стояли. Ждали. Проверяли…

Где-то в глубине коридоров протянулся еле слышный металлический звон, словно чей-то браслет зацепился о решётку. Потом снова тишина. Леденящая, вязкая.

И я поняла — ночь ещё не закончилась. И это не последняя проверка.

Тишину разорвал новый звук — протяжный скрип тяжёлых дверей в дальнем коридоре. Я резко обернулась, но Илина уже метнулась к дальнему углу комнаты и съёжилась, будто надеялась стать невидимой.

Тени под дверью дрогнули, и в следующую секунду в проёме раздался голос — хриплый, грубый, будто исцарапанный песком: