Я опустила ресницы, чуть наклонила голову в мнимой покорности, и даже сложила руки так, будто готова принять всё, что он прикажет, но успела заметить на его губах лёгкую тень улыбки победителя, готовящегося взять своё.

— Идеально, — сказал он, медленно обходя круг и проверяя каждую линию узора.

Его пальцы задерживались на врезанных в пол символах, на камнях-артефактах, спрятанных в нишах. От каждого прикосновения я чувствовала, как воздух сгущается: одни артефакты холодили кожу, словно касание льда, другие отдавали жаром, будто из глубины вырвался огонь. Их сила гудела в стенах, и каждый миг его улыбка становилась всё увереннее. Он опустил ладонь над центральной печатью, и чаши вспыхнули, золотое пламя потянулось к сводам.

У меня засосало под ложечкой, будто внутри разрасталась пустота, и вместе с этим пришло отчётливое понимание: происходящее уже не остановить. Ноги налились свинцом, и я боялась, что они подкосятся, прежде чем меня коснётся заклятье. В висках стучало так громко, что я едва слышала собственное дыхание. В ушах звенело, как перед обмороком: это конец, отсюда не сбежать.

Всё. Жить мне осталось несколько минут.

Я с трудом сглотнула, комкая платье потными ладонями, и с ужасом чувствовала, как даже ткань выскальзывает из моих пальцев.

— Начнём, — велел Аврелион.

Его голос раскатился по кругу, низкий, уверенный, обволакивающий. Каждое слово прожигало воздух, метки в линиях вспыхивали одна за другой. Он тянул меня за собой в этот поток, и я подчинялась — не потому что хотела, а потому что иначе было нельзя.

Мир начал расплываться. Пол качнулся, линии превратились в коридоры, уходящие вглубь. Всё становилось липким, тяжёлым, чужим. Моё «я» таяло, границы стирались. Это было похоже на смерть — тихую, без боли, но мерзкую до тошноты.

Аврелион наклонился вперёд, его силуэт я видела уже смутно, но вспыхнувшие огнем глаза различила отчетливо.

— Чувствуешь? — шепнул он. — Вот так ты исчезаешь. И возвращается моя Рэлиан.

Эти слова отозвались во мне холодным ужасом. Я представляла, как моё тело станет пустой оболочкой, куда войдёт чужая душа, а я исчезну — и от этого кровь застыла в жилах. Всё во мне кричало: я не позволю, я не отдам себя. А круг вокруг с каждой секундой светился всё ярче, сжимался, будто кольца змеи, и я чувствовала, что выхода больше нет.

Магия замыкалась, медленно, неотвратимо, и этот миг тянулся вечностью, пока в груди поднималась паника: ещё мгновение — и меня сотрут. Горло сжало так, что я едва могла вдохнуть. В груди копился крик, но он застрял и рвал изнутри, превращая дыхание в хрип.

Я чувствовала, как дрожь пробегает по ногам, а спина вдавливается в холодный камень, словно я пыталась уйти в него, лишь бы не встречаться лицом с неминуемым. Магия уже касалась кожи — тонкими иглами, будто тысячи невидимых рук пытались разорвать меня изнутри. Вены налились огнём и льдом одновременно, каждый вдох прожигал горло, а в глазах плыло, словно я тонула. Моё тело тряслось от этого напряжения, и я чувствовала, что ещё миг — и меня вытянут наружу, оставив пустую оболочку.

В этот момент на шее резко вспыхнул ошейник — боль пронзила, словно к коже прижали раскалённое железо. Металл не выдержал потока магии: треснул и осыпался на каменный пол пеплом. Где-то там, за стенами, Домицан наверняка уловил вспышку магии ошейника. Я знала, что он придёт, но вместе с этим понимала: для меня он всё равно опоздает. Этот сигнал не сулил спасения — лишь отсчёт последних мгновений.

Я успела подумать, что, возможно, никогда больше не увижу Домицана. Не увижу, как его глаза вспыхивают золотом, не услышу его голос. Эта мысль резала острее клинка и делала ожидание конца ещё мучительнее. Я уже чувствовала, как мир начинает отдаляться: звуки глушились, очертания расплывались, словно я погружалась в вязкий сон.

И вдруг — замок задрожал. Своды застонали, пыль посыпалась с потолка, один за другим с глухим звоном падали артефакты, не выдержавшие давления. Магия заходила ходуном. Я не понимала, что происходит, но смутно различила, что Аврелион резко выпрямился, а его лицо, кажется, исказилось гневом.

В ту же секунду стены содрогнулись, словно их ударили гигантскими кулаками. Удары шли один за другим, всё громче, всё ближе. Камень трещал, как полено в костре, из трещин вырывался дым и золотые всполохи. Своды грозно гудели, в нишах рушились артефакты. Казалось, сам замок умирал под этими ударами.

Аврелион закричал, его голос был полон ярости — он выкрикивал приказы, гнал силу в узоры, заставляя их пылать ослепительным светом, но магия всё хуже слушалась его. Я видела, как жилы на его висках вздулись, как пальцы дрожали от перенапряжения, а в глазах появилось что-то похожее на страх.

И вдруг треск стены разорвал воздух. Камень осыпался, и в пролом ворвались потоки сияния, ослепительные, золотые. За ними — тени и силуэты воинов, гвардия Императора. Их шаги гремели, боевые чары рвали пространство, сталкиваясь с ритуальной магией. Мир содрогнулся от столкновения.

А потом я увидела его. Домицан шагнул вперёд, и наши взгляды встретились. В его золотых глазах на миг отразилось всё: мой страх, моя изломанная покорность, дрожь, которая выдавала, как близка я к краю. Этот взгляд ударил в него сильнее любого клинка. И в следующую секунду его тело озарилось пламенем.

Огненные крылья распахнулись, рёв Феникса прокатился по залу, пробирая до костей. Пламя рванулось к сводам, расползлось по стенам, и даже воины на миг замерли, потрясённые величием этой силы. Его сияние затмило всё. Аврелион заорал — уже не повелительно, а в муке. Свет пожирал его, каждая искра огня сжигала до костей.

И даже щупальца тьмы, что тянули меня к себе, дрогнули и отпрянули. Я выдохнула с облегчением, но это было слишком рано.

Аврелион не собирался уходить молча. Его тело пылало, разрываясь огнём и болью, но взгляд оставался яростным, полным ненависти. Слова сорвались с его губ — острые, как клинки. Рука взметнулась, и из неё вырвался тёмный сгусток, летящий прямо ко мне. Заклятье ударило в меня, пронзив грудь огненным раскатом боли. Лёд и пламя одновременно обожгли изнутри, дыхание сорвалось на хрип, кожа задымилась от жжения. Воздух дрогнул, и в следующее мгновение тёмная магия рассыпалась в пепел, сожжённая светом Феникса.

Мир взорвался белым сиянием. Аврелион корчился в этом огне, и его крик растворился в рёве крылатого пламени.

Я успела лишь поднять глаза — и увидеть Домицана в сиянии Феникса. Этот образ прожёг мою память, прежде чем всё накрыла вспышка, грохот и темнота.

И когда я проваливалась в пустоту, время словно замедлилось. Я слышала собственное сердце — тяжёлые удары, всё реже и глуше, будто оно тонуло вместе со мной. Мир вокруг стягивался в точку, вспышка гасла, но в этом ослеплении оставался лишь один образ: Домицан, окутанный огнём, его глаза, полные силы и ярости. Я протянула к нему руку — или мне только показалось? — и провалилась глубже, в вязкую темноту.

Последняя мысль, прежде чем всё исчезло: хорошо, что последним, что я увидела, был он.

Зал архивов давил. Высокие своды тянулись вниз, ряды шкафов казались мрачными стенами, а запах старого пергамента душил, перемешиваясь с холодным, слишком ярким светом магических сфер. Маги суетились между столами, каждый держал в руках книгу или свиток, кто-то вслух называл обрывки из старых хроник. Сотня голосов складывалась в беспорядочный хор — даты, имена, легенды.

Многие маги не понимали, зачем Императору все эти детали о пропавшем без вести Аврелионе, но перечить не смели. И чем дольше тянулось это напряжённое молчание, тем явственнее становилось ощущение, что само пространство давит на них.

Домициан стоял неподвижно, сдерживая дыхание так, будто одно лишнее движение разрушит хрупкое равновесие. Его руки были сцеплены за спиной, пальцы побелели от напряжения, и это молчание страшило магов больше, чем крик. Даже самые уверенные из старших магов говорили вполголоса, словно слова могли вызвать бурю. Несколько молодых и вовсе спрятали лица в свитки, чтобы не встречаться с ледяным взглядом Императора.