Канетт — одна из сильнейших боевых магов, проверенная десятками кампаний, женщина, способная в одиночку остановить десяток противников. Но она мертва. И если пала она, то где и в чьих руках теперь Рэлиан?

Лицо Императора оставалось каменным, но пальцы непроизвольно сжались в кулак так, что костяшки побелели. Взгляд скользнул по залу, и никто не посмел его встретить. Воздух вокруг стал вязким, тяжёлым, как перед бурей.

— Проверить всё, — произнёс он медленно, каждое слово давалось с усилием. — Мне нужны имена. Мне нужны зацепки. И приведите ко мне Фрайс.

Слова звучали ровно, но в их глубине уже не оставалось места холодному расчёту. Мысли срывались, рушились, оставляя лишь одну — где она. Что с ней.

Офицер торопливо поклонился и вышел, облегчённо выдохнув за дверью. Домициан медленно повернулся к магам, склонившимся над кристаллами.

— Отчёт, — приказал он, и в этом коротком слове звенела сталь. — Что с поисками?

Маги обменялись быстрыми взглядами. Один из старших, с дрожащими руками, осмелился шагнуть вперёд:

— Мы пытались, Ваше Величество. Но… кто-то блокирует эманации ошейника. Он глушит каждую нашу попытку его обнаружить. Уловить след можно будет, только если госпожа Рэлиан окажется в смертельной опасности… либо при большом выбросе магии.

Слова повисли, как приговор. Тишина в зале стала почти осязаемой, и даже пламя в факелах будто приглохло.

Каждый человек в этой комнате понимал — когда ошейник откликнется, будет уже поздно. И это знание висело в воздухе тяжёлым грузом, но сильнее всех оно давило на Домициана. Он вслушивался в установившуюся тишину, как приговор, и впервые за долгие годы ощутил, что сам стоит на краю пропасти.

Двери зала распахнулись вновь. На этот раз стража втащила женщину, руки её были связаны за спиной, волосы сбились в тёмный спутанный водопад, на виске алела засохшая кровь. Госпожа Фрайс подняла голову — и встретила взгляд Императора с упрямой прямотой.

По залу пронеслась едва слышная дрожь. Никто не осмелился шелохнуться. Домициан медленно приблизился к ней, и его шаги отозвались гулким эхом.

— Оставьте, — бросил он стражникам. Те тут же отступили, оставив Фрайс на коленях посреди зала.

Император подошёл ближе. Его тень легла на неё, и воздух в зале сгустился ещё сильнее.

— Ну что ж, — его голос прозвучал холодно, словно удар клинка о камень. — Начнём.

Фрайс не издала ни звука, когда первые удары палачей разорвали тишину. Металл кольев звенел, кожа трескалась, а кровь стекала по плитам. Она стиснула зубы так, что на губах выступила кровь, но молчала. Взгляд оставался прямым, дерзким — как вызов.

— Говори, — произнёс Император. — Где она.

Ответа не последовало. Только тихий хрип, сорвавшийся вместе с алой слюной.

Домициан не шелохнулся. Лишь едва заметный жест рукой — и пытки продолжились. Он физически ощущал, как время утекает сквозь пальцы, как каждый миг тянется мучительным провалом. Мысли срывались, возвращаясь лишь к одному лицу. Челюсти сводило от напряжения, а в животе нарастал тупой, почти животный страх. Часы растворялись в однообразии боли и воплей, пока солнце не клонилось к закату. Одно лишь удерживало Домициана на краю бездны — кристаллы молчали. Рэлиан ещё не была в смертельной опасности. Она всё ещё была жива.

Солнце начало клониться к горизонту, смягчая краски неба. Фрайс глухо вскрикнула от нового удара и обмякла, собирая остатки сил перед бесконечной пыткой.

С трудом она разлепила опухшие глаза и, завидев закатное солнце, облегченно выдохнула, содрогнувшись всем телом.

— Ваше Величество, — прохрипела она.

Домициан резким жестом остановил палача. Его сердце колотилось так громко, что казалось, этот звук разнёсся по всему залу. Он наклонился вперёд.

— Говори, — прорычал он, почти срываясь на рев. Вены на висках вздулись, дыхание вырывалось рваными толчками. Его глаза метались, и даже палачи отшатнулись от этого взгляда.

Фрайс дрожала, едва держась на коленях. Голос её был хриплым, надломленным, каждое слово давалось через кровь и боль.

— Это всё придумала Рэлиан, — выдавила она. — Мага душ можно убить только в его истинном обличье.

Домициан резко втянул воздух, и по его спине пробежал холод. В груди сжалось так, что он едва не задохнулся. Впервые ужас пронзил его так отчётливо. В глазах потемнело.

— Что она сделала?! — голос сорвался, в нём слышался страх, не привычная сталь.

— Она велела… — Фрайс качнулась, собирая остатки сил. — …велела мне сделать так, чтобы я подсадила к ней Аврелиона в чужом обличье. Уже закат… Рэлиан обещала, что к этому времени они начнут готовиться к ритуалу.

— Какому ритуалу?! — в отчаянии вырвалось из его груди.

— Ритуалу слияния и вытеснения душ… — её губы дрожали, и кровь стекала по подбородку. — Ошейник вспыхнет от выброса магии, и вы сможете её найти. А Аврелион будет как никогда уязвим… и вы сможете убить его.

Голос её дрожал, но в нём звучало иное, чем вызов. Фрайс верила: она поступает правильно. Ради его жизни она готова была пожертвовать Рэлиан, считая это единственной ценой. И в этой готовности не было торжества — лишь тяжёлое облегчение, будто наконец исполненный долг.

Домициан замер. Тишина рухнула на зал, словно каменная плита. Лицо его окаменело, но в глубине глаз бушевал шторм. Он медленно выпрямился и повернулся к магам. Кисти его рук сжались и разжались, будто он держал в ладонях невидимое оружие. Взгляд его стал острым, холодным — и в этой тишине маги ощутили ужас.

Таким они Императора видели впервые.

Камень под ногами был холодным, как лёд, и от этого холода веяло обречённостью. Воздух густел ладаном и медью, и сладковатый привкус крови делал его ещё тяжелее.

Все получилось, как я и задумывала. Наша карета свернула с пути и двинулась в неизвестном направлении. Аврелион в теле Дары гнал лошадей, не подозревая что понукает их быстрее добраться до расставленной для него ловушки. Мы ехали без остановки до самого утра, пока не добрались до полуразрушенного замка.

И теперь я сидела в центре расчерченного мелом магического круга. Сердце сжималось, словно отсчитывая последние удары. Ладони были холодны и влажны, дыхание сбивалось, горло сжимало, словно в нём застрял крик. Колени ныли от напряжения. В голове стучало: страх, отчаяние, желание броситься к стенам и выцарапать себе выход, но тело оставалось неподвижным. Страх сжимал горло, ладони липли от пота, и каждый вдох давался с трудом.

Я чувствовала, что смерть дышит в затылок, и вся душа вопила: я не хочу исчезнуть, я хочу жить. Я жадно цеплялась за каждый вдох, за каждый отблеск света, словно за доказательство того, что я всё ещё жива.

Холодный пот стекал по спине, пальцы дрожали, но я силой прижимала их к коленям. Я хотела жить, увидеть Императора, услышать его голос, ощутить его прикосновения, вспомнить, как его пальцы сжимали мою ладонь, как в его взгляде вспыхивала редкая нежность, и представить ещё тысячу мгновений, которых у нас могло бы быть впереди — и от этой жажды жизнь казалась ещё невыносимее.

Я заставляла себя сидеть смирно с низко опущенной головой, убеждая себя, что маска важнее всего. Каждый миг хотелось сорваться, закричать, но я вцеплялась в эту покорную позу, словно в щит. Лицо должно было оставаться бесстрастным, пока внутри бушевала паника. Лишь иногда я позволяла себе поднять глаза к узким бойницам, через которые виднелось постепенно окрашивающееся оранжевым и розовым небом.

Приближался закат. И когда багряный свет окрасил красным белые линии ритуального круга, скрипнула дверь, и вошёл Аврелион. Его появление было как шаг палача: в тот миг я почувствовала себя узницей, уже уложенной лицом на гильотину, и всё вокруг застыло в ожидании смертельного удара.

Его взгляд скользнул по мне — неторопливо, жёстко, оценивающе. Теперь он был в своём истинном облике: высокий, худощавый, с острыми чертами лица, светлыми, почти белыми волосами, которые падали на плечи, и глазами цвета расплавленного золота. В нем было что-то холодное и беспощадное, словно сама смерть облеклась в человеческий облик.