Хочу я того или нет, но придётся найти в себе силы, чтобы разрушить стены, которые я сама воздвигла вокруг своего сердца. Иначе вся моя новая жизнь вновь окажется бесполезной. Теперь я понимаю – мне дали шанс прожить жизнь заново. Мне дали возможность исправить допущенные прежде ошибки. Пусть так своеобразно, пусть так странно и, казалось бы, нелепо.

Одно я понимаю точно – чтобы прожить новую жизнь пусть и без любви, но по крайней мере спокойно, мне нужно научиться видеть окружающих такими, какие они есть, а не теми, кем я их представляю, основываясь на прошлом опыте. Только тогда я смогу по-настоящему обрести силу, ту, о которой мечтала, и построить будущее, где я не буду чувствовать себя никому ненужной…

Вечерние сумерки уже давно уступили место ночной темноте, а я никак не могла заставить себя встать с бревна и войти в дом. Мне казалось, что стоит только это сделать, как я тут же дам волю слезам.

Это было странное, непривычное для меня состояние. Даже в двенадцать лет, когда хоронила дедушку, я чувствовала не столько детскую скорбь, сколько взрослую, осознанную боль утраты. Он был тем единственным, кто видел во мне не просто ребёнка, а формирующуюся личность, кто верил в мои силы и поддерживал мои мечты. Его смерть стала для меня настоящим ударом, затмившим даже горе от потери матери, которая, хоть и была моей матерью, никогда не понимала меня так глубоко.

Когда же жизнь преподнесла ещё один, казалось бы, невосполнимый удар – предательство мужа, – я ощутила себя опустошённой. Не было гнева, не было ярости, только эта глухая, всепоглощающая печаль, которая грозила вырваться наружу при малейшем толчке. Я боялась этой слабости, боялась дать волю слезам, потому что знала – они могут захлестнуть меня с головой, унести в пучину отчаяния, из которой, возможно, уже не будет возврата.

Шорох за спиной, а вслед за ним и тяжёлый вздох, полный укоризны, заставил меня обернуться.

– Не спится, миледи? – чуть слышно спросил Олберт, усаживаясь рядом.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от мерцающих звёзд. Они казались такими далёкими, такими безразличными к моим внутренним метаниям. Быть или не быть… точнее, брать или не брать с собой детей? Вот в чём вопрос.

– Неспокойно мне, Олберт, – прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. – Будто совершаю непоправимое. Словно стою на краю пропасти, и каждый мой шаг ведёт к падению.

Он помолчал, скользя взглядом по моему лицу и словно пытаясь уловить хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы ухватиться.

– Вы о детях, – догадался он и опустил голову.

Кажется, я даже уловила прозвучавшее в его голосе понимание, которое, как ни странно, не принесло облегчения.

– Угу, – ответила я, забыв о всякой аристократической сдержанности. – Я не представляю, что делать. Оставить их здесь – значит обречь на верную гибель. Но и брать с собой рискованно… Они ведь никому не нужны, Олберт. Даже те, кто мог бы о них позаботиться, отмахнулись, как от назойливых мух.

Провела рукой по лбу, чувствуя, как на нём выступает холодный пот. Мысли метались в голове, как загнанные птицы, не находя выхода. Каждое решение казалось одинаково ужасным.

— А может, лучше спросить их самих? Вдруг они сами захотят перемен, даже если эти перемены будут пугающими?

— Вы думаете, это будет правильным? Они же еще дети…

— Они давно не дети, Ваша Сиятельство, — удрученно покачал головой Олберт. — Они видели и пережили больше, чем многие взрослые. Их души закалились в испытаниях. Вы правильно сказали – они сироты. Без кровного родства и магической привязки. Без рода, без семьи.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в теле. Решение еще не было принято окончательно, но в воздухе уже витала какая-то новая, неожиданная определенность. Тяжесть не исчезла полностью, но она стала более управляемой. Действительно, почему эта простая мысль не пришла мне в голову раньше? Ведь это так просто.

Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся гнетущей, теперь ласкала кожу, принося с собой не только свежесть, но и новую решимость. Звезды, что еще недавно казались безразличными наблюдателями моих терзаний, теперь мерцали как маяки, освещая путь вперед. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как уходит напряжение, сменившись легкой, но уверенной силой.

«Дать им выбор…» – эта простая мысль, подброшенная Олбертом, казалась откровением. Как я могла так долго не видеть очевидного? Как могла позволить страху и сомнениям затмить здравый смысл? Дети, пережившие столько, заслуживали права голоса в собственной судьбе. Они были не просто подопечными, не просто сиротами, нуждающимися в опеке. Они были личностями, чьи души закалились в горниле испытаний, и чьи сердца, возможно, жаждали перемен так же сильно, как и мое.

— Вы предлагаете мне не только взять за них ответственность, но и принять в род? – удивленно спросила я сидящего рядом мужчину.

— Конечно, — усмехнулся Олберт. — Разве вы не чувствуете их резерв?

Я отрицательно покачала головой, прикусив кончик языка. Вот же блин! Опять попала впросак!

— Странно. Я думал, что в приюте Милосердия учат магии.

«Может и учат, только в воспоминаниях Велерии ни о чем такого нет и в помине», — едва не проговорилась я вслух, но сумела себя сдержать. Признаваться в том, что случайно попала в тело графини де Сантар, я пока не горела желанием даже тем, кто поклялся служить мне вечно.

— В любом случае, я бы спросил детей, а не изводил себя сомнениями и тревогой, — произнес он, чуть улыбнувшись.

— Вы правы, дей Олберт. Вы абсолютно правы. Я слишком долго думала за них вместо того, чтобы дать им возможность высказаться самим. Они имеют право голоса в своей судьбе, какой бы она ни была.

Встала, чувствуя, как расправляются плечи. Ночная прохлада больше не казалась такой гнетущей.

— Завтра утром, — сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к Олберту, — я поговорю с ними. Честно расскажу им о нашем пути, о том, что нас может ожидать. И дам им выбор. Пусть они сами решат, хотят ли они пойти с нами или остаться здесь.

Олберт молча кивнул. Впервые в его глазах я увидела не только понимание, но и уважение. Да, это был шаг в неизвестность, но теперь я знала, что делаю его не одна. И, что самое главное, я делала его, прислушиваясь к тем, чья жизнь была в моих руках.

Мы еще некоторое время сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Но теперь это была не гнетущая тишина сомнений, а спокойная тишина ожидания.

— Спасибо, дей Олберт, — прошептала, вглядываясь в ночное небо. И улыбнулась, чувствуя, как с души исчез камень, тяготивший меня последние дни.

Он вновь безмолвно кивнул. Его взгляд был полон той самой поддержки, которая так была мне необходима. Первый шаг в неизвестность был сделан. И я знала, что делаю его не одна. Впереди нас ждал путь, наверняка полный трудностей и испытаний, но теперь я была готова встретить его. Готова принять ответственность, готова принять их. Готова стать их семьей. И кто знает, возможно, найти свою собственную.

*** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

Следующее утро началось с непростого, но необходимого разговора. Лора, как всегда, смотрела на меня с той безоговорочной любовью и детским доверием, которое в последнее время все чаще и чаще трогало мое сердце. В ее глазах я видела лишь готовность следовать за мной куда угодно, без лишних вопросов. Но Ник и Гор… они превзошли мои ожидания. Я мысленно готовилась к спорам, к слезам, к уговорам, но вместо этого увидела удивительную зрелость.

Они не бросились с ответом, не стали требовать немедленных объяснений. Вместо этого они переглянулись, словно обмениваясь мыслями без слов. Я видела, как они обдумывают мои слова, взвешивают все "за" и "против", анализируют ситуацию. Это было не просто детское решение, это было решение молодых людей, которые начинают понимать ответственность и последствия. Спустя несколько долгих минут, которые показались мне вечностью, они повернулись ко мне. И да, в их глазах я смогла прочесть принятое решение.