«Я ее слышу. Но отвечать не собираюсь! — беззлобно пробурчала Амата. — Впрочем, могу дать себя почувствовать… правильно! Прижми-ка ладонь к ее крестцу…»

«А зачем тебе я? — спросил я, послушно передвинув руку туда, куда требовалось. — Ты же пометила ее маалем! Кстати, таким же, как у меня…»

«Такого, как у тебя, не было, нет и не будет!» — уловив завуалированную насмешку в последнем предложении, возмущенно воскликнула богиня. И открылась. Да так, что у меня перехватило дух: — «Цветок на твоей груди — символ глубочайшего уважения и безграничной любви к своему мужчине. А ее — лишь средство, позволившее выполнить твою просьбу и изменить внешность девушки, не являющейся моей жрицей…»

Пока я отходил от силы и яркости чувств, вложенных в два этих предложения, и осознавал все оттенки вложенного в них смысла, богиня молчала. А когда почувствовала, что я принял и душой, и сердцем все вышесказанное, ответила на заданный вопрос. Кстати, опять добавив в «голос» немного сварливости:

«Говорить с ней напрямую не хочу и не буду: пусть привыкает, что все общение со мной идет только через тебя!»

В этот момент Лауду выгнуло коромыслом, и с ее губ сорвался еле слышный сладострастный стон.

«Не шали, привыкнет…» — столь же сварливо буркнул я, порадовался переливам звонкого смеха и, сообразив, что принцессе теперь не до моих рук, накрыл ее одеялом. Потом кинул взгляд на темное пятнышко на стене и, решив, что обдумывать невольное признание Милосердной буду как-нибудь потом, задал мучивший меня вопрос:

«Давно хотел спросить — почему вы предупреждаете об опасности холодком под знаками, если можно просто сказать?»

«Прямое предупреждение — это вмешательство в дела Таоры, а она этого страсть, как не любит. Зато холодок лишь намек, который надо еще правильно понять… — ответила она и довольно хмыкнула: — О-о-о, а девочка-то не безнадежна — уже дала мне почувствовать свою благодарность, а сейчас собирается с мыслями, готовясь поблагодарить тебя. Подслушивать я стесняюсь, поэтому спасибо за чудесный вечер, умопомрачительную нежность и все то, что ты мне наговорил в порыве страсти! Я сделала выводы и… Не издеваюсь, а подшучиваю… Самой мало… Нет, не останусь — Лауда будет говорить сердцем, и я расчувствуюсь, так что добрых снов…»

…С добрыми снами как-то не сложилось. И с недобрыми тоже: стоило мне пожелать Лауде спокойной ночи, положить голову на подушку и опустить веки, как наступило утро. Раннее, теплое и ясное. Сна не было ни в одном глазу, поэтому я бесшумно встал с кровати, сходил в отхожее место и умылся. А потом растолкал принцессу и заявил, что самое время хорошенечко потренироваться.

Как ни странно, она не стала возражать даже в шутку — слетела с кровати, пробежалась по тому же маршруту, что и я, быстренько натянула панталончики и прижала к груди тот самый корсет, который на пару с Мегги «дорабатывала» накануне. А когда я затянул шнуровку, подхватила с изголовья ножны с мечом, а с оружейной стойки «деревяшку» и следом за мной рванула в зал для тренировок.

Разминалась вдумчиво и с явным удовольствием. С таким же удовольствием прошлась по основным стойкам, перемещениям, ударам, блокам и отводам, а затем начала вытрясать из меня самые грязные связки и комбинации, какие я знал. Я не ломался — показывал по одной, объяснял тонкости, исправлял ошибки и изображал живой манекен. Закончив со связками и комбинациями, мы от души порубились на тренировочных мечах. Причем тоже в «грязном» режиме, то есть, с использованием всего, что можно и нельзя. Потом немного потянулись, ополоснулись и… Лауда потащила меня будить Мегги, заявив, что «нежиться в теплой кровати в то время, как любимый муж и подруга бодрствуют, жутко несправедливо»!

Восстанавливать справедливость принцесса начала крайне жестоко и абсолютно беспощадно — откинув в сторону одеяло, тигрицей запрыгнула на кровать и принялась щекотать мою сладко спящую супругу. Конечно же, «нежащаяся в теплой кровати» жрица стала отбиваться, смеясь, вереща и повизгивая. Да так радостно и весело, что я не удержался на месте и тоже бросился в «битву». А через некоторое время услышал переливы знакомого смеха и понял, что в нашем веселье участвует еще и Амата!

С этого момента схватка стала в разы «ожесточеннее». Мегги, впустившая в себя часть сущности богини Жизни, вдруг обрела нечеловеческую скорость, увертливость и гибкость, поэтому выскальзывала из любых захватов, отвечала на любые атаки и не позволяла застаиваться ни принцессе, ни мне! Лауда, «опьяневшая» от искренности чувств первой настоящей подруги, таяла от счастья и хохотала на весь дворец. Милосердная, и в этот раз обострившая ощущения своей жрицы, упивалась каждым мигом «сражения» так же истово, как мгновениями нашей близости. А я наслаждался происходящим, если так можно выразиться, половиной сердца, так как параллельно делал все, чтобы не на шутку разошедшиеся дамы не покалечили одна другую.

Веселье закончилось как-то разом — вывернувшись из очередного захвата ее высочества, Мегги вдруг рухнула навзничь, раскинула руки и признала поражение:

— Все, сдаюсь!

«Да, мы сдаемся! — эхом повторила Амата лично для меня. — Но только потому, что твоя девочка большего пока не выдержит…»

— Я тоже сдаюсь… — мгновением позже выдохнула раскрасневшаяся, растрепанная, но страшно довольная Лауда и упала рядом с подругой. Затем уставилась мне в глаза шалым взглядом и добавила: — … на милость победителя! А им становишься ты! Значит, просто обязан позаботиться о своих прекрасных пленницах, которые, кстати, ужасно проголодались.

— … и настолько обессилели, что сами до купальни не дойдут!

— Сейчас распоряжусь насчет завтрака, а потом отнесу! — торопливо сказал я, чтобы прервать поток их желаний. А когда вышел в коридор и начал приводить в порядок одежду, обратился к Милосердной: — «В каком смысле „ПОКА не выдержит“?»

«Каждый раз, когда я вселяюсь в Мегги, она становится чуточку сильнее… — мгновенно отозвалась богиня. А потом ответила и на те вопросы, которые я еще не задал: — Нет, ей это не навредит… Да, станет еще красивее… Есть куда… Надо… Для того, чтобы хоть иногда чувствовать себя живой, пусть даже в чужом теле: мне безумно хочется ощутить разгоряченной кожей дуновение теплого ветерка, пройтись по траве босиком, насладиться вкусом лесных ягод, поплавать в озере, насладиться ласками любимого мужчины и заснуть на его плече…»

В последней фразе богини ощущалось такое жуткое одиночество, что у меня оборвалось сердце:

«Мы — рядом. Всегда. Поэтому чувствуй все, что хочется, и столько, сколько хочется!»

«Спасибо…» — еле слышно поблагодарила она, обожгла капелькой Благодати и исчезла. А я, переступив порог гостиной и оглядев лица девушек из свиты моей подзащитной, не удержался от улыбки: большая часть хамлаток старательно давила в себе растерянность и удивление. Виета старалась не поднимать взгляд, чтобы я не ощутил ее недовольства. И лишь Маура Нолен не скрывала своего одобрения и легкой, но светлой зависти.

«Наслушались!» — мысленно ухмыльнулся я, отправил одну из ближниц на кухню за завтраком и поплелся перетаскивать «пленниц» в купальню…

…Завтракать в толпе посторонних не понравилось ни мне, ни Мегги: шесть из восьми хамлаток, присутствовавших за столом, вели себя так, как будто находились на тризне или поминках. То есть, сидели с идеально прямыми спинами, не позволяли себе ни одного лишнего слова, взгляда или жеста, и старательно демонстрировали хорошие манеры. Да, разумом я понимал, что дворец Хамзаев не монастырь Майлары или Аматы, а новые соотечественницы моей подзащитной — не жрецы и не жрицы, но душа требовала искрометных шуток и многоголосого хохота. А их толком и не было: сестрицы и ближницы Лауды так истово старались понравиться своей новой госпоже, что боялись лишний раз посмотреть в ее сторону. Слава Милосердной, не все. Маура Нолен не боялась никого и ничего, поэтому улыбалась тем шуткам, которые ложились ей на душу, и поддерживала застольную беседу. А Хасия Ювер, рыжеволосая девчушка весен шестнадцати-семнадцати, чем-то похожая на мою Янинку, радостно сверкала чуть раскосыми глазенками и даже шутила сама!